«Блин комом» на масленицу

Чрезвычайно плотный, чрезвычайно густой морозно-ветреный «масленичный» февраль засыпал центральный Урал снегом, — совсем как в детстве. Превратив нереально огромные сугробы — в ледяные неприступные крепости. А невеликий размером куцый сад за нашей облупленной трёхэтажной «деревяшкой» — в непроходимо суровый шишкинский лес.
Жизнь внезапно обернулась марша́ковской сказкой — и в этой фантастичности мы с Борькой срываемся в мёрзлые катакомбы...

Скрываясь от наступающих на пятки врагов (в основном, разумеется, немцев) в бесконечном подземном (и главное — потайном!) лабиринте. С визгом и огромной скоростью перемещаясь на четвереньках из одного конца в другой. Срывая планы преследователей-фрицев своими хитроумными увёртками: с головой покрывшись изморосью, продрогнув внутри рукотворной «Антарктиды» до нитки…
Есть иное развлечение — цирковые с финтами прыжки вниз с гаражей-сараев. То было занятие для настоящих взрослых пацанов. Высота — два-три метра, местами до 4-5. Что очень прилично для младшей школоты. Но до смешного низко — дворовой шпане постарше. И они с гоготом выпуливались из горящего мессершмитта в бездну, — дёргая за кольцо парашюта практически перед самой землёй: в бескрайнем снежном мареве облаков — необъятной стихии сугробов. Притом выдав в воздухе какой-нибудь невероятный кульбит — ногами-руками, де́куясь-дикарясь-крутясь, вплоть до сальто-мортале: акробатический класс!
Ну, с небольшим временны́м зависом (а если по чесноку, то с огромным!) — я решался-решался и… не смог прыгнуть. Страшно. Бориска оказался проворней и — таки смог. Вслед чему ничего не оставалось, как повторить трюк. Что для меня считалось подвигом. Потому что если честно, то я с малолетства и до сих пор — жутко боюсь высоты.

Тут вот какое дело…

Летом о ней все знали. Ну, типа торчит эта железяка вблизи гаражей — и пусть себе торчит. Зарытая где-то глубоко под землёй, её никто не в силах оттуда достать-вырыть: крепка, зараза! А с режущим инструментом в СССР были ба-а-а-а-льшие проблемы. Посему штырь сей стальной так и куковал — одиноким напоминанием о давно выполненных работах по благоустройству кем-то — чего-то.
Снегу же действительно навалило — мама не горюй! Выше крыши. До неба… Обычно его бывает в два раза меньше. И к этой мощной стальной арматуре, как правило, привязывались родителями развесистые ветки. А ближе к Новому году и далее по матушке-зиме — вообще присобачивали потешную мохнатую ёлку с простенькими цветастыми игрушками-шарами: веселуха же! Так она и стояла до весны вместе с арматурой. Осыпаясь… Сгибаясь. Тая под тютчевскими весенними дождями с грозами.

Нынче же — штырь тривиально завалило. До штыря, — может, полметра плотнейшего снежного покрова. И о нём — элементарно забыли. Раз на пятый — я прилунился с торжествующим смехом слева от него. А Бориска — … Пока сообразил, что произошло. Блин… Кому-то что-то пытался объяснить. Блин… Покуда приехала скорая — стаскивать-сдёргивать мальчишку с почти наскво́зь проткнувшего его кола́. Борька умер по дороге в больницу. И я не брал в толк, кого винить. Винил себя, конечно. Хотя и понимал, что на его месте мог очутиться — сам.

Это было 60 лет тому назад. Целая жизнь… Живы были ещё молодые ветераны той страшной войны, Великой Отечественной, в которую мы столь упоённо играли с утра до вечера. И я прекрасно осознаю: рано или поздно придётся встретиться с Бориской… Там. За Господней чертой. И что интересно… Мне необычайно радостно, светло́ оттого, что расскажу друганцу подробно, в деталях, — что было после той масленицы 1966-го.

​