Крах мечты Боливара: «Хотели как лучше, — а получилось как всегда»

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

«К стыду моему, я должен признаться, что независимость —
единственное достижение, которого мы добились
за счет всех остальных благ».
Симон Боливар

К середине 20-х годов 19 века Латинская Америка, наконец, обрела полную независимость от Испании. Пусть и с некоторыми оговорками — ведь отдельные очаги сопротивления республиканским войскам все еще тлели, да и испанская эскадра периодически курсировала вдоль тихоокеанского побережья континента, не давая расслабиться победителям. Свобода, правда, досталась очень дорогой ценой. За 15 лет войны (как минимум в Венесуэле, приобретшей «тотальный» характер «войны на смерть» — согласно названию официального декрета Боливара лета 1813 года) на континенте погибло свыше миллиона человек! Для сравнения — приблизительно такое же число жертв всех противоборствующих сторон насчитывалось в Европе за весь период наполеоновских войн! То есть приблизительно за те же полтора десятка лет — если датировать их от момента прихода Бонапарта к высшей власти до его окончательного ниспровержения после финальной для императора битвы под Ватерлоо. 
Вот только европейцев к концу 18 века насчитывалось под 200 миллионов — так что их потери составили даже меньше процента. По сути, если «разбить» их на 15 лет — то совсем ненамного повысив общую обычную смертность от самых разных причин — вплоть до «смерти от старости» и, как обычно в те времена, высокой детской смертности, когда до 5 лет доживали порой не больше половины родившихся детишек. А вот только Великая Колумбия, включавшая в себя тогда кроме собственно современной Колумбии еще и Венесуэлу, Эквадор и Панаму, имела к началу борьбы за независимость всего 3 миллиона жителей. Но потеряла из них полмиллиона — то есть где-то шестую часть населения! Право, такие «черные рекорды» в «Старом Свете» отмечались разве что во время средневековых эпидемий «черной смерти». А так даже в самую кровопролитную европейскую войну Нового времени, «Тридцатилетнюю», до 80 % граждан потеряли лишь отдельные немецкие княжества — но и то ж за «двойной» 15-летний период. 

***

Второй же важнейшей оговоркой насчет «обретенной латиноамериканской независимости» был тот факт, что данной независимости в применении к целостному государству не было и в помине! Ладно бы лишь с исключением в виде Бразилии, с начала 16 века ставшей колонией Португалии и освободившейся от власти метрополии приблизительно в одно время с колониями испанскими. На ведь и последние после изгнания испанцев стали представлять собой даже не некую, пусть и «рыхлую» конфедерацию (не говоря уже о едином государстве), — но вполне себе «незалежные» государственные образования, зачастую относящиеся к соседям едва ли не хуже, чем к бывшим испанским колонизаторам. 
Достаточно сказать, что даже ближайшие соседи Великой Колумбии, перуанцы, к концу правления Боливара воспользовавшись смутой в Боготе, вторглись туда с армией в 8 500 человек — во главе со своим президентом генералом Ла Маром. С учетом того, что в важнейшей битве войны за независимость под Карабобо Боливар смог выставить против 5 тысяч испанцев всего-то 6,5 тысяч своих бойцов (включая европейских наемников), — можно сделать вывод, что «бывшие братья по антиколониальной войне» подготовились к войне с уже бывшими соратниками более чем серьезно. Но там армией вторжения хоть целый генерал командовал, — которому и проиграть в случае чего было бы не зазорно. А например, в Боливии, доселе находившейся под, хм, «протекцией» Великой Колумбии, поначалу успешный антиболиварианский переворот совершил аж целый… сержант по имени Хосе Герра!
Право, такой «девальвации» погон лидеров мятежей-«пронунсиаменто» наверное не видел ни Старый, ни Новый Свет. История помнит заговор «черных полковников» в Греции на рубеже 70-х годов прошлого века, «революцию лейтенантов» в Бразилии в начале того же столетия, — но чтобы на звание военного диктатора претендовал, хм, «Пиночет с сержантскими лычками»?! Наверное, Пиночета настоящего, устроившего всемирно-известный и столь же кровавый переворот в Чили в 1973 году, как-никак дослужившегося до высшей генеральской должности, просто корежило при упоминании о столь вопиющем случае нарушения субординации каким-то «нижним чином». 
Впрочем, лучшую оценку сложившейся на континенте «аховой» ситуации (в значительной мере — по его же вине) дал сам Симон Боливар — слова которого приводит советский историк-латиноамериканист Иосиф Григулевич: 

«Мы испробовали все системы, и все системы провалились. Посмотрите, что творится вокруг нас. В Мексике убит император Птурбиде, в Гватемале анархия, в Чили новая революция, в Буэнос-Айресе убит президент, в Боливии было три президента в течение двух дней, из них двое убиты. Я разочарован модными сегодня конституциями, они не оправдали себя».

***

Справедливости ради надо заметить, что «Освободитель» даже честно пытался, после изгнания испанцев, предпринять усилия по объединению континента. Кстати, не только Южной, — но и Северной Америки — пусть и за исключением Канады, так и оставшейся английской колонией. Для этого летом 1826 года в Панаме даже был собран форум со звучным названием «Конгресс». Правда, присутствовало там аж 8 делегатов — по два от каждой страны, пожелавшей принять в нем участие. То есть сей «панамериканский» «над-парламент» ограничился лишь мексиканцами, «велико-колумбийцами», центрально-американцами (нынешние Гондурас, Гватемала и проч.) и перуанцами. Аргентина, Чили, Бразилия в это время так сцепились друг с другом, что им было не до дипломатических политесов (к тому же больше пафосно-декларативных, нежели действенных). Парагвай не приглашали вообще… 
Представитель США попросту опоздал — пусть это и ничуть не помешало «конгрессменам», среди прочего, выразить просто-таки с «рабским покорством» всеобщий «одобрямс» уже озвученной Вашингтоном на тот момент «доктрине Монро», провозглашавшей эксклюзивное право «янки», хм, «окучивать» Новый Свет, не допуская туда конкурентов из Европы. Что уже и так начало претворяться в жизнь просто-таки ударными темпами. Как писал в 1825 году «Московский телеграф»:

«Североамериканская торговля находится в цветущем состоянии. Особенно увеличилась торговля их с Южной Америкой. Из одной Балтиморы вышло в 1823 году 30 кораблей с товарами в Южную Америку, а в 1824 году из той же гавани вышло туда же двойное число кораблей — именно 60: так возрастает сия торговля». 

Действительно, с учетом того, что по итогам послевоенной разрухи в Великой Колумбии только уровень текстильного производства снизился на 80 % (то есть — в пять раз!) — можно лишь догадываться, какие сумасшедшие барыши получали ушлые американские промышленники, сумевшие оттеснить европейских конкурентов. Что, в свою очередь, объясняет и тот факт, что уже американские политики под конец правления Боливара начали инспирировать против него заговоры его же собственных военных. А то, понимаешь, принца ему европейского в преемники захотелось, — что ж тогда будет с фактической «штатовской» монополией на южноамериканскую торговлю?!
Собственно, сколь-нибудь внятных объединительных шагов на Панамском, с позволения сказать, «Конгрессе» принято и не было — участники ограничились лишь общими декларациями образца «взаимного признании границ», «вечной конфедерации», «оборонительного союза» и «отмены рабства». Но даже они потом не были ратифицированы национальными парламентами, — так и оставшись «в кавычках» во всех смыслах этого выражения. 

***

Не лучшим образом выглядела и внутриполитическая ситуация в самой Колумбии. Огромный дефицит бюджета почти в 50 %, кризис налоговых платежей, демобилизация большого количества солдат, лишавшихся хоть и скромного, но все же постоянного источника доходов, не добавляла стабильности в стране. Тем более что, согласно действовавшей Конституции, принятой в 1821 году в Кукуте, высшая власть была фактически поделена между президентом-главнокомандующим — и вице-президентом, фактическим «премьером», ведавшим всеми не-военными делами страны. 
В правящих элитах зрели заговоры против действительно слишком уж откровенно авторитарной власти президента Боливара. Который к тому же на склоне лет еще и увлекся в 1822 году красавицей-креолкой из Перу Мануэлой Саэнс (Мануэлитой), бросившей второго по счету мужа, чтобы стать любовницей «Освободителя». Впрочем, для этой «топ-феминистки Нового Света» роль обычной «маркизы Помпадур» казалась слишком мелкой — она стремилась играть куда более значительную роль в политике, — встречая полное одобрение со стороны своего «гражданского мужа». Как пишет Григулевич:

«Боливар все больше и больше времени посвящает Мануэлите, поручая ей решать важные государственные дела. Мануэлита, одетая в форму офицера колумбийской армии и сопровождаемая почетным эскортом из гусар, ежедневно объезжает на полудиком скакуне центральные улицы Боготы, вызывая злобные и презрительные насмешки врагов Боливара. Мануэлита сторонница решительных действий...»

Несложно догадаться, что популярности «Освободителю» как минимум не среди его откровенных «фанатов» такое поведение возлюбленной добавляло не больше, чем имидж Раисы Максимовны последнему президенту СССР. Что отразилось в том числе и в проигрыше Боливаром ожидаемой победы в созванном в Боготе весной 1828 года Учредительном Собрании, — где большинство голосов получили сторонники вице-президента Сантадера, за которыми стояла верхушка колумбийской знати, купцов и обслуживавшего их «среднего класса». В итоге «Освободитель» получил от народных избранников почти полную обструкцию в плане принятия продвигаемой им новой Конституции. 
Впрочем, произошло это не только благодаря личным антипатиям депутатского большинства — слишком уж авторитарным по духу был сей документ, вводивший «пожизненное президентство», назначение парламентариями своих преемников из числа выбранных народом кандидатов, да еще и организацию «палаты цензоров», следящих за нравственностью населения, с пожизненным членством и полномочиями уровня едва ли не упраздненной инквизиции. В общем, Учредительное Собрание предложения Боливара отвергло, — а он в ответ его распустил, заодно упразднив и пост вице-президента. То есть стал уже официально диктатором — пусть, по большому счету, в той или иной мере этот политик был им во все годы войны за независимость…

***

Неудивительно, что после введения в стране откровенно диктаторского режима, среди недовольных им стали созревать заговоры. Правда, Мануэлита оказалась на высоте, — сумев спасти жизнь своему возлюбленному в ходе как минимум двух покушений. Первый эпизод прошел почти незамеченным — Боливара удалось вовремя увести с бала, где на него готовились напасть. А вот заговор 25 сентября 1828 года, — когда мятеж подняли ряд высших военных и политиков Колумбии, включая начальника Генерального штаба полковника Герра и бывшего вице-президента Сантадера, — оказался куда более «громким». Впрочем, относительно его подробностей есть некоторые расхождения. Википедия, например, даёт более «героическую» версию, — согласно которой «Освободитель», аки лев, готов был драться с заговорщиками, не обращая внимание на их численность, будучи готов погибнуть в бою:

«Услышав за дверью странные звуки, он схватил саблю и пистолет и бросился к двери, но Мануэла удержала его, заставила одеться и уговорила бежать через окно в момент, когда за ним никого не будет. Боливар послушался её, а Мануэла постаралась отвлечь заговорщиков, уверяя их, что Боливар находится где-то в другой части дома. Заговорщики сильно избили женщину, но оставили в живых». 

Несколько по-другому, не без иронии, описывает случившееся в ту сентябрьскую ночь Григулевич, — несмотря на испытываемую им к герою его книги симпатию:

«В полночь в доме поднялась суматоха, раздались выстрелы, разбудившие Боливара. 
 — Что случилось? — спросил Боливар Мануэлиту. 
 — Тебя хотят убить. Оденься. Не думаешь же ты драться за свою жизнь в ночной рубашке? 
Пока Боливар одевался, Мануэлита закрыла дверь на ключ и дала ему еще один толковый совет: 
 — Прыгай в окно! 
Боливар, схватив шпагу и пистолет, выпрыгнул на улицу. Тем временем заговорщики, убив адъютанта Боливара Фергусона, ворвались в спальню и потребовали от Мануэлиты указать, куда бежал Освободитель. Мануэлита, не растерявшись, ответила, что Боливара срочно вызвали на совещание.
Кругом стояла непроглядная тьма. Беглец кинулся к казармам. По дороге он встретил своего слугу. Они побежали вместе. Вскоре им преградили путь несколько военных, громко требовавших смерти «тирана». Опасаясь расправы, Боливар и его спутник вынуждены были укрыться в болотистых зарослях под мостом…Освободитель со своим слугой провели там два часа. Они вышли из укрытия, когда услыхали, что солдаты кричат “Да здравствует Боливар!”». 

К слову сказать, с учетом истории взаимоотношений колумбийского президента и его «вице», даже удивительно, что сия драматическая развязка случилась настолько поздно. В книге Григулевича есть любопытный эпизод, очень показательно характеризующий взаимоотношения этих людей, на заре войны за независимость носивших пока еще не генеральские, а лишь полковничьи погоны, — которые лучше всего описывает меткая народная острота «как кошка с собакой!» 

«Сантандер, как и Кастильо, поначалу отказался выполнить приказ Боливара о наступлении. Боливар приехал в Ла-Гриту, где застал Сантандера ораторствующим перед своим отрядом.
 — Немедленно выступайте! — приказал Боливар.
 — Мы не двинемся с места, — ответил Сантандер.
 — В таком случае, или я вас расстреляю, или вы меня. Выбирайте!
 Сантандер подчинился…»

Впрочем, к чести Боливара, он не стал казнить своего, хм, «заклятого друга» и давнего соперника, в отличие от других полутора десятков главных заговорщиков, расстрелянных по приговору военно-полевого суда в Боготе, — но ограничился лишь его высылкой из страны.

*** 

Хотя глава Великой Колумбии и победил заговорщиков, а вслед за ними подавил инспирированный американским представителем, будущим президентом США Уильямом Гаррисоном, мятеж прежде преданного ему генерала Кордовы и вторгшуюся перуанскую армию президента Ла Мара, — победы эти были по сути уже «пирровыми». «Отец» независимости значительной части испанских колоний в Латинской Америке все яснее понимал, что даже созданная им Великая Колумбия — это «страна одного лидера», которая его явно не переживет. Правда, в качестве «противоядия» Боливар по-прежнему предлагал учредить пост «пожизненного президента», фактически — того же монарха с сильными полномочиями, допуская даже приглашение на эту должность (или даже на полноценный трон) какого-нибудь европейского принца. Готов был помириться с Католической церковью, возвратив ее клиру прежние привилегии — лишь получить хоть какую-то «духовную скрепу» созданной им государственности — вместо наличной опоры лишь на штыки. Насчет которых еще Талейран говорил боливаровскому кумиру Наполеону — «на штыках можно придти к власти, — но сидеть на них будет неудобно, они колются». Но в разговорах Боливара с друзьями все больше проскальзывало откровенное отчаяние.

«Америкой невозможно управлять. Те, кто служил независимости, пахали море. Единственно, что можно сделать в Америке, — это бежать из нее. Эти страны, безусловно, попадут в руки безудержной толпы, чтобы потом перейти во власть мелких тиранов всех цветов и рас, пожираемых честолюбием и гибнущих от руки убийц. Европейцы, наверно, даже не посчитают достойным завоевать нас. Если бы мир мог вернуться в состояние первозданного хаоса, то он соответствовал бы тому, что теперь происходит в Америке».

Можно предположить, что настоящим «ударом под дых» для Боливара стало и решение руководства его родины, Венесуэлы, в конце 1828 года отделиться от Великой Колумбии. Подробности этого без преувеличения судьбоносного факта требуют более подробного разговора, — но, понятно, что если прежнего кумира, называемого не иначе как «Освободителем» теперь специальным постановлением венесуэльского Конгресса нарекли «предателем родины, честолюбцем, губителем свободы», запретив въезд в страну, — это говорит об очень многом.
Центральная власть Великой Колумбии во главе с Боливаром, с каждым днем уменьшающейся в своих размерах, воевать за сохранение в своем составе Венесуэлы не стала — хватало и все еще нерешенного конфликта с Перу. Решить его убедительной победой удалось только в начале 1829 года. 15 января состоялся последний триумфальный въезд президента-главнокомандующего в Боготу, — а вскоре он подал в отставку. Формально — по состоянию здоровья, которое действительно оставляло желать лучшего, в связи, как считают его биографы, с обострившимся туберкулезом. Однако в тексте заявления об отставке сам Боливар писал и о более важных и печальных причинах своего решения:

«Стране нужен новый президент. Народ желает знать, перестану ли я когда-либо править им. Американские государства смотрят на меня с некоторым недоверием, что может вызвать новые беды, подобные войне с Перу. Располагайте же должностью президента республики, которую отдаю в ваши руки с сегодняшнего дня. Я всего лишь вооруженный гражданин, готовый защищать родину и подчиняться правительству. К стыду моему, я должен признаться, что независимость — единственное достижение, которого мы добились за счет всех остальных благ». 

Колумбийская верхушка, явно обрадованная добровольным уходом столь сильного политика, мешавшего ей единолично грабить сограждан в своих шкурных интересах, рассталась с Боливаром по-хорошему. Выразив не только благодарность за его деятельность на посту президента, — но даже и назначив ему солидную пенсию. Хотя, в общем, особо в ней «Освободитель» и не нуждался — в его собственности по-прежнему находились богатые рудники в Венесуэле. Правда, с учетом объявления там прежнего кумира «персоной нон грата», получение доходов с них было и осложнено. 
Впрочем, особой разницы для «отца латиноамериканской независимости» в этом обстоятельстве уже не было — 17 декабря 1830 года он ушел из жизни, находясь в колумбийском городке Сан-Педро. Интересно заметить, — но в последние дни жизни рядом с Боливаром находился и с любовью ухаживал юный сын его бывшего соратника и первого лидера Венесуэлы Фрациско Миранды, преданного Боливаром испанцам. Незадолго до кончины, очнувшись от предсмертного забытья, Боливар спросил у своего врача, французского революционера Реверенда:

«— Почему вы покинули Францию?
 — Я искал свободы.
 — И вы нашли ее здесь?
 — Да, генерал.
— Вам посчастливилось. Я ее пока не нашел. Возвращайтесь во Францию. Там ведь вновь реет трехцветное знамя…». ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

​