Мадрид — маршалу Морильо: «Подкреплений нет, — но вы держитесь!» 

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

В предыдущем материале шел рассказ в том числе о судьбоносной битве при Карабобо, близ Каракаса, 24 июня 1821 года, — ставшей переломной для длившейся уже больше 10 лет войны за независимость Венесуэлы. Битву эту армии Боливара удалось выиграть, — впрочем, в первую очередь за счет героизма европейских наемников с одной стороны...

И — воинственных пастухов-льянеро, напоминавших и американских «ковбоев», и русских «казаков» — с другой. Тем не менее это сражение отражало чисто «технический» аспект военного противостояния испанцев и республиканцев. И будь оно проиграно последними (а шансов на это было немало) — военные действия как минимум могли бы затянуться еще очень надолго. Ибо длившаяся до этого война чем дальше, тем больше настолько напоминала классическую «войну на истощение», — что истощение это уже откровенно бросалось в глаза. Причем — у каждой из воюющих сторон — достаточно заметить, что при Карабобо воевало 6,5 тысяч республиканцев (с учетом наемников!) и 5 тысяч роялистов. Кстати, такое преимущество было достигнуто впервые — до сего войска испанского маршала Морильо были обычно в большинстве, пусть и не на всех латиноамериканских «фронтах». 
Например, в усмиренной без особого труда этим полководцем Колумбии он держал лишь пятую часть своих сил, — что и дало возможность Боливару в 1819 году совершить действительно смелый и стратегически удачный бросок через Анды — с последующим занятием многих прежде контролируемых испанцами колумбийских городов. Впрочем, основным фактором победы республиканцев тогда стали не столько даже преимущество в силах на «колумбийском фронте» — сколько фактор внезапности и неожиданности. В связи с чем ключевые для марша их армии перевалы охранялись от силы горсткой испанских бойцов, — которых удалось просто «задавить численностью».
В любом случае — соотношение 6,5/5 тысячам для генерального сражения как минимум за значительную часть Южной Америки — это однозначный признак тяжелейшего истощения сил противников в прямом смысле слова. А теперь представим себе, что на стороне испанцев было бы не 5, — а 28 тысяч закаленных бойцов, коренных испанцев, а не тех же испанцев, в значительной мере «разбавленных» маршалом Морильо из мобилизованных, — не всегда добровольно: — местных уроженцев! Пустые фантазии? Как раз нет — именно такой экспедиционный корпус был сформирован для переброски в Новый Свет испанским королем, — включавший в себя, кроме 20 тысяч пехотинцев, 3 тысячи кавалеристов и сотню пушек! К слову сказать, в эпохальной битве при Бородино у армии Кутузова (кстати, начинавшего свою карьеру тоже в артиллерии) орудий было всего впятеро больше. 
Так что вопрос о дальнейшем исходе противостояния роялистов и республиканцев в случае прибытия такой силищи в венесуэльские порты — это даже не о снижении вероятности победы армии Боливара. Но лишь о степени полноты ее разгрома — и уровня накала партизанской борьбы остатков разгромленных повстанцев. Право, если прибытие всего-то лишь 10-тысячного корпуса маршала Морильо весной 1815 года спустя считанные месяцы позволило напрочь ликвидировать внятные признаки самостоятельной государственности и в Венесуэле, и в Колумбии, оставив ее сторонникам возможность лишь разрозненного сопротивления в джунглях и степях, — что говорить о сценарии применения такого «ударного кулака» более чем двойной мощности? Зря, что ли, кумир «Освободителя» Наполеон не без иронии говорил: «Бог на стороне больших батальонов»…

***

Но тут по адресу испанского маршала прилетел «черный лебедь» просто-таки громаднейших размеров! Боливар же, наоборот, получил, наверное, самый дорогой за всю его жизнь «новогодний подарок» — в виде начавшегося 1 января 1820 года мятежа вышеупомянутого экспедиционного корпуса в Кадисе. Чаще всего его связывают с именем полковника Риего — командира одного из батальонов этого воинства. Приписывая ему множество наиблагороднейших мотивов — от ниспровержения в Испании самодержавия (ну, или хотя бы лайт-версии оного с установления конституционной монархии) — до установления в стране настоящей демократии и, вообще, «молочных рек с кисельными берегами». Уже не раз цитированный в этом цикле советский историк Иосиф Григулевич пишет об этом выступлении так: «…к восставшим присоединился народ. Простые люди Испании не желали больше участвовать в колониальной войне, ведь она велась в интересах аристократов и богатых купцов».
Вообще-то, борьба за независимость Латинской Америки тоже отнюдь не меньше велась в интересах и под руководством тех самых аристократов и богатых купцов — только местных, остро возжелавших «рулить» самим, без оглядки на далекий Мадрид и его наместников. А простой народ рассматривался этой публикой в качестве «резерва пушечного мяса», — к тому же загоняемого под ружье уже с 14 лет чаще всего угрозами репрессий, вплоть до расстрела. Хотя, конечно, те же «льянерос», бедные пастухи, могли и поддержать республиканцев, надеясь поживиться при конфискациях имущества «врагов республики», — но при этом не меньше (а то и больше) местных «ковбоев» и немалая часть индейцев поддерживала как раз испанцев.
Да и тезис о том, что «восстание Риего поддержали простые люди в Испании» тоже неоднозначен. Если бы эта поддержка была — батальон мятежного полковника не «похудел» бы аж до 20 человек в очень короткий срок — ибо жившие возле Кадиса крестьяне повстанцев, мягко говоря, не жаловали и оказывать даже минимальную помощь в их борьбе с посланными против них войск роялистов не спешили. А то, что трон под королем Фердинандом Седьмым в конце концов зашатался, не значит, что идеи местных радикальных демократов были однозначно популярными. «Половить рыбку в мутной воде» с началом «смутного времени» — да, желающих нашлось немало. Правда — разбитых на многочисленные «группы по интересам», — причем «радикалы-экзальтадос» там играли далеко не первую скрипку.
Все это, в общем, и дало возможность королю не просто сохранить корону, согласившись на ряд уступок, — но в конце концов, используя как взаимную грызню в стане революционеров, так и фактор иностранной интервенции против них, «вернуть ситуацию к дефолту», восстановлению абсолютной монархии. И вообще, король, пусть и связанный Конституцией, вполне спокойно сидит себе на троне в Испании даже и по сей день — это к вопросу о «извечных чаяниях испанского народа»… Который и в 1823 году, когда после французской интервенции тающие остатки республиканских армий были разбиты, — большей частью тоже разочаровался в напрошенных «защитниках своих интересов», — убедившись, что главный (а часто и единственный) реальный интерес всех этих «модерадос», «экзальтадос» и прочих видов тогдашних демократов заключается исключительно в их собственной и «корпоративной» выгоде.

***

Собственно, и само выступление полковника Риего больше всего напоминало обстоятельства начала Февральской революции в России в 1917 году. Основной ударной силой которой стал отнюдь не народ, пусть даже и в лице действительно немалого количества возмущенных снижением уровня жизни жителей столицы, — но солдаты резервных батальонов, проходящих подготовку в лагерях близ Петрограда накануне отправки на фронт российско-немецкого противостояния. Отправляться же туда «резервистам» из вчерашних крестьян и обывателей категорически не хотелось — там же и убить могут! Вот и решила вся эта публика поддержать разных там Гучковых-Милюковых; Великих Князей, давно мечтавших «подсидеть» Николая Последнего; купчиков, надеявшихся лоббировать свои интересы не через взятки приближению царя, а «как на Западе», в парламенте. В итоге власть царя очень быстро пала, — а торжествующие победители, фактические дезертиры, быстренько провозгласили себя «Красной Гвардией» (не путать с овеянной славой Красной Армией, начавшейся формироваться лишь в 1918 году) — и добились для себя от Временного правительства «индульгенции» от отправки на фронт.
Так и «южноамериканские батальоны» в массе своей очень не хотели отправляться через океан — воевать в незнакомых условиях тропических лесов и степей, с жарким и влажным климатом, ядовитыми змеями и насекомыми, массой опасных и неизлечимых болезней вроде «желтой лихорадки». Что поделать — дух Франциско Писарро и прочих известных «конкистадоров», с небольшой кучкой соратников ниспровергавших могучие империи ацтеков, инков и других коренных жителей Нового Света уже как-то ну очень слабовато проявлялся в их далеких потомках. Мысливших теперь больше в духе одного из второстепенных героев мультика «Возвращение блудного попугая» — «Таити, Таити… А нас и здесь неплохо кормят!».
А уж их офицерам тем более хотелось заняться куда более выгодным и увлекательным делом «дележа пирога власти» в метрополии, — а не рисковать жизнью в далеких колониях. В чем многие из таких «беззаветных борцов на свободу» изрядно преуспели — вроде того же полковника Риего, который в течение неполных трех лет «вырос» до таких высот, как командующий армией, «генерал-капитан» (звание, почти эквивалентное фельдмаршалу — его испанцы присвоили в знак признания заслуг герцогу Веллингтону) и даже председателя «кортесов» — спикера парламента страны. 
Правда, финал карьеры сего политика был печальным — несмотря на объявленную после разгрома революционеров амнистию, уже в ноябре 1823 года суд приговорил новоиспеченного «генерал-капитана» к смертной казни через повешение. Видимо, не без оснований посчитав, что нарушение им присяги в виде мятежа против своего «главкома» и сюзерена мало совместимо с понятием дворянской и офицерской чести, — а потому и не разрешил провести казнь согласно более благородной процедуре, путем расстрела или отрубания головы на плахе. 

***

Впрочем, такой драматический исход стал финалом карьеры отнюдь не всех испанских революционеров — большинство отделались если не «легким испугом» — то эмиграцией. Однако во время своего пребывания при власти в период, когда король вынужденно согласился на восстановление Конституции 1812 года и контролируемое Кортесами правительство, отношение испанских демократов к судьбе колоний было — …ну, как к «списанному активу». От которого вроде бы прямо отказываться и не спешили, — но и принимать действенные меры для его удержания не собирались. Ну, типа как озабоченные увлекательной игрой по дележу власти в Москве «союзные» и «российские» политики образца 1990—91 годов тоже очень мало обращали внимание на сохранение могучего государства, доставшегося им от великих предков. Так что в конце концов без особых сожалений и ликвидировали его в печально знаменитой «Беловежской баньке». В принципе, очень похожую политику проводил и «духовный отец» демократов такого пошиба — глава Временного Правительства Керенский, которого за беззубую политику в том числе по сохранению единства страны иронически называли «главноуговаривающим». И который точно развалил бы все и вся — если бы не победа новой революции, которую либеральная публика сквозь зубы обычно именует «Октябрьским переворотом».
Так что после ограничения власти короля в период испанской революции 1820—23 годов правительство в Мадриде предпочитало с одной стороны соблазнять повстанцев в колониях обещаниями демократических изменений в рамках испаноязычных территорий. С другой — «поддерживать» находившихся там испанских наместников больше «морально», в духе тезиса «подкреплений нет, — но вы держитесь». Ну, и «с повстанцами надо теперь помягше» — вдруг они «оттают» и согласятся вновь стать добропорядочными гражданами Испании, пусть и с массой новых прав и свобод. При этом реальная судьба оставшихся верными далекой родине подданных в Латинской Америке политиков в «метрополии» волновала не больше, — чем участь соотечественников-россиян (да и просто русскоязычных граждан) в союзных республиках — и накануне, и после распада СССР.
А ведь если указанные люди на постсоветском пространстве в тот период испытывали чаще лишь моральный прессинг, — то в южноамериканских колониях ситуация обстояла куда серьезнее. Ведь декрет Боливара, изданный еще летом 1813 года, — о «Войне насмерть» — все еще продолжал действовать, применяясь отнюдь не эпизодически. Между тем в этом документе говорилось:

«…Всякий испанец, который не борется самым энергичным и действенным образом за правое дело, станет считаться врагом и будет наказан как предатель родины, а следовательно, неминуемо расстрелян. (…) Испанцы и канарцы! Вас ждет смерть, даже если вы будете нейтральными. Вы можете спастись, только активно способствуя свободе Америки». 

И пусть даже «противников» и «нейтралов» повстанцы расстреливали не всегда, — но, например, в 1819 году, во время рейда армии Боливара в Новую Гранаду (современную Колумбию), владения испанцев, поддерживавших колонизаторов, а также американцев, бежавших при приближении республиканских войск, подверглись конфискации. Тогда, кстати, победители тут же провели мобилизация в свою армию — и снизили жалованье служащих наполовину. Заодно Боливар отказался платить долги испанцев. «Это учреждение новой республики, а не продолжение старых порядков», — говорил он тем, кто предъявлял такие претензии. Что и говорить: освободители — они такие освободители…

***

Одним словом, главнокомандующий испанскими войсками на севере Южной Америки маршал Морильо получил от новоиспеченнного правительства партии «модерадос» вместо внушительного подкрепления войсками и оружием лишь инструкции образца «выступать за все хорошее — против всего плохого». В смысле — попытаться «разрулить» ситуацию с восставшими местными республиканцами как-нибудь полюбовно, без применения силы — однако и с учетом интересов не только колоний, но и метрополии. В духе хрестоматийной остроты насчет «и волки сыты, и овцы целы». После чего боевому маршалу пришлось переквалифицироваться в дипломата, — начав переговоры с Боливаром. А в качестве «фона» для них противники начали использовать прежде не слишком распространенные аргументы — «пряничного типа» — вместо прежних «кнутов»-угроз. Как пишет Григулевич:

«В течение нескольких месяцев обе стороны обменивались посланиями, пытаясь перехитрить друг друга. Морильо делал все возможное, чтобы завоевать расположение Боливара и других руководителей патриотического лагеря. Он обещал признание их военных чинов и всяческие награды, если они перейдут на сторону Испании. Освободитель, со своей стороны, предлагал испанским офицерам деньги и повышение в чинах за переход на сторону патриотов».

В ноябре 1820 года два прежде непримиримых противника даже лично встретились — для обсуждения условий перемирия. Боливар, вспомнив о своем благородно-дворянском происхождении, даже произнес возвышенно-рыцарский тост:

«— Я пью за героизм бойцов обеих армий, за их преданность, самопожертвование, отвагу, которым нет равных! За благородных людей, которые защищают свободу, несмотря на все испытания, и за тех, кто покрыл себя славой, отдав жизнь за свою страну и правительство, за раненых обеих армий, которые доказали свое бесстрашие, свой характер! Вечный позор тем, кто проявлял кровожадность и несправедливо проливал кровь».

Хотя, конечно, насчет «вечного позора кровожадным» — как говорится, хорошо, что автор тоста не смотрел в момент его произнесения в зеркало. Хотя Морильо, конечно, в этом смысле тоже не слишком отставал от своего визави… 
Перемирие было заключено, и даже относительно честно соблюдалось почти до формального прекращения его срока. Тем не менее выиграли от его заключения в наибольшей степени именно повстанцы. Поскольку многие местные сторонники испанского короля поняли, что Испании сейчас, мягко говоря, не до заокеанских владений, — а лояльных к метрополии граждан там попросту «списали со счетов». Стало быть, им надо задуматься о собственной судьбе — тем более что перемирие действовало, а Боливар даже формально отменил свой «зубодробительный» декрет о «Войне насмерть», изданный летом 1813 года. Более того, теперь потенциальным перебежчикам от маршала Морильо обещалась не только амнистия, — но даже и неплохая карьера с сохранением и даже повышением в званиях и должностях!
Вот и начала армия испанского маршала «худеть» даже без боевых действий. Одной из самых значительных потерь для нее стал переход на сторону повстанцев индейского предводителя Рейеса Варгаса с большинством своих сторонников — да и еще сохранявшая лояльность короне часть пастухов-льянерос тоже всерьез задумалась о «смене флага». Тем более что на стороне республиканцев еще с 1813 года успешно воевал их «коллега» генерал Паэс — будущий первый президент действительно независимой Венесуэлы.

***

Симон Боливар слепым, разумеется, не был — и прекрасно видел положительные для себя тенденции у противной стороны. Особенно когда испанские «демократы» отозвали из Америки боевого маршала Морильо, начавшего свой боевой путь в морской пехоте 13-летним подростком, — «оставив на хозяйстве» вместо него маркиза де ла Торре. Аристократа во многих поколениях, в отличие от своего предшественника, выходца из простых крестьян, — но, увы, не обладавшего ни его харизмой среди подчиненных, ни колоссальным военным опытом. Такого противника «Освободителю» опасаться было уже не с руки.

«За месяц до окончания перемирия восстало население Маракайбо, находившегося с 1810 года под властью испанцев. На помощь восставшим поспешил республиканский генерал Урданета. Мигель де ла Торре запротестовал, утверждая, что Урданета нарушил условия перемирия. Боливар ему ответил: «Не станете же Вы ожидать, Ваше превосходительство, что мы будем всю жизнь пребывать в бездействии, опираясь на наши ружья».

Несложно догадаться, что сохранение верности данному слову, да еще и зафиксированному в документе о заключении перемирия, не относилось к сильным сторонам «борцов за свободу». Так что, почувствовав свою силу, они возобновили стратегическое наступление на еще контролируемые испанцами территории даже раньше сроков, указанных в соглашении. А хитромудрые демократические политики в самой Испании задолго до того, как эта фраза была произнесена британским премьером Уинстоном Черчиллем, на собственном опыте убедились в том, что «тот, кто выбирает позор вместо войны, в итоге получает и войну, и позор». Зримым подтверждением чего и стало поражение в упомянутой выше битве при Карабобо. Последний же оплот испанцев в Венесуэле, крепость Пуэрто-Кабильо (та самая, которую бездарно «профукал» тогда еще полковник Боливар летом 1812 года, — что и привело к скорой капитуляции Первой республики) пала в 1823 году.

Впрочем, хотя испанских войск на венесуэльской территории после этого уже не осталось — сама Венесуэла еще не имела формальной независимости, оставаясь всего лишь частью Великой Колумбии. Государства, образованного в 1821 году после Конгресса в Кукуте — с центром в Боготе, включавшего в себя, кроме современной Колумбии — Венесуэлу, Панаму, Эквадор, часть Перу. Президентом этой страны и являлся Симон Боливар, — в полной мере ощутивший суть древней мудрости насчет того, что власть захватить трудно, — но еще труднее ее удержать. Но об этом — уже в следующих публикациях…

​