Сценарий последующего распада Великой Колумбии

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Интересно заметить, — но фактическая промежуточная победа Паэса (и поддержавших его венесуэльских элит) привела к весьма любопытному сценарию последующего распада Великой Колумбии. Который очень слабо напоминал историческую практику дезинтеграции мало-мальски великих империй, имевших четкий исторический центр, метрополию...

За освобождение от власти которой вели борьбу ее то ли колонии, то ли просто окраины. Как в случае недавней войны южноамериканских колоний с Мадридом, например, — за право выхода из Испанской империи. Между тем при анализе процессов развития центробежных «велико-колумбийских» тенденций порой складывается впечатление, что там «стремились разбежаться» практически все мало-мальски крупные провинции этого государства! Включая и собственно Колумбию — на то время Новую Гранаду — где после неудачи с попыткой «нагнуть» венесуэльцев явно стали опасаться «ответки» с их стороны в таком же духе. Во всяком случае, поднявший мятеж и захвативший Картахену адмирал Падилья вполне официально добивался именно отделения новогранадцев от своих соседей — пусть и с главной целью «освобождения от тирании Боливара». 
К слову сказать, потерпевшего поражение мятежного флотоводца расстреляли в конце сентября 1828 года в числе других 14 основных участников неудавшегося заговора с целью свержения власти Симона Боливара, — к тому времени уже в очередной раз объявившего себя официальным диктатором, распустившим перед этим неугодное ему Учредительное собрание. Хотя на момент самого покушения адмирал находился под стражей в тюрьме. Но, несмотря на формальную трагикомичность ситуации (приговорить к смерти за участие в заговоре узника, по определению лишенного свободы любых действий!) судьи явно имели причины считать не только действовавших заговорщиков, но и ранее поднявшего мятеж Падилью «одной командой». В которую входили — начальник Генерального штаба и тогда уже отстраненный от власти вице-президент Сантадер, и ряд других высоких военных и гражданских чинов. Которые, похоже, были не прочь добиться независимости Новой Гранады — лишь бы не делиться властью с Боливаром и его венесуэльскими вроде бы еще пока соратниками.
То есть, другими словами, вроде бы «метрополия», центр Великой Колумбии в лице своих влиятельных политических элит (кстати, получивших убедительное большинство в распущенном позже Учредительном собрании) сам готов был бежать от своих то ли союзников, то ли «вассалов» — включая и Венесуэлу! А о союзниках и говорить было нечего — там власть Боливара (и обще-велико-колумбийская государственность) держалась в основном лишь на штыках войск, возглавляемых его верными соратниками вроде генерала Сукре. И то, что называется, «до первого успешного заговора» — как, например, в Перу, где без особого труда захватил власть генерал Ла Мар, который после начала внутренних смут в Боготе тут же начал с ней войну. 

***

В то же время не стоит и абсолютизировать тезис о том, что «Венесуэла, обязанная своей свободой от Испании Боливару, своим стремлением к независимости похоронила его мечту о создании единой федерации бывших испанских колоний». Спору нет, провозглашение независимости Каракасом действительно можно сравнить с «последним гвоздем в крышку гроба» политической карьеры своего уроженца. Но при этом надо понимать, — что сам этот «гроб» был «сколочен» усилиями едва ли не подавляющего большинства политически активного населения Великой Колумбии. Да и спровоцировали его на это в том числе и плохо скрываемые диктаторские замашки своего президента. Который и свою мечту — «Соединенные Штаты Южной Америки», хотя и формально должную быть федерацией свободных республик, видел чем-то куда более похожим на самую обычную империю. Ну, пусть даже «просвещенную» — по образцу созданной Наполеоном, которого сам Боливар хоть часто и критиковал, — но одновременно и почти боготворил за его эпические достижения как в военной, так и политической сфере.
Действительно, практически до конца своей политической карьеры «Освободитель» только и пытался узаконить в предлагаемых им проектах Конституции и «пожизненное» президентство с чрезвычайными полномочиями, и фактическую назначаемость преемников действующими депутатами парламента и сенаторами, и тому подобные моменты. Которые, мягко говоря, слабо согласовывались с фундаментальными основами демократии привычного образца — в том числе и принятых в тех же Соединенных Штатах Америки. Пусть больше и на словах, — но все-таки…Недаром последние годы правления Боливара его министры уже откровенно обсуждали варианты приглашения на пост то ли «пожизненного президента», то ли уже откровенного монарха (пусть вроде и «конституционного») какого-нибудь европейского принца. А сам «Освободитель» если и подвергал такие идеи критике, — то разве что исходя из собственной трезвой оценки того, что «ни один нормальный принц в такое гиблое место, раздираемое анархией, как бывшая Испанская Америка, в трезвом уме править не поедет».
И те же депутаты Учредительного Собрания Великой Колумбии, отвергшие проект президентской Конституции в 1828 году — они ж сделали это не только потому, что «их протолкнул на выборах вице-президент Сантадер», лидер колумбийского сопротивления испанцам — и постоянный конкурент Боливара. И даже не только в плане некоего «теоретического спора» с действующим главой государства. Просто они ж знали, что в освобожденной от испанских войск Боливии их «главком» уже «явочным порядком» ввел в действие местную Конституцию, поразительно напоминавшую знаменитый «Кодекс Наполеона». Потому не без основания и опасались, что боливарианский проект Основного Закона уже всей Великой Колумбии приведет к «бонапартизации» политической жизни уже и здесь тоже. 

***

Не захотели такой «бонапартизации» и большинство венесуэльских жителей — от «нобилей»-аристократов до тех самых «степных пролетариев»-льянеро. Особенно когда летом 1828 года Боливар официально провозгласил себя диктатором — да и еще достаточно показательно-жестко расправился с главными действующими лицами направленного против его власти «сентябрьского заговора». 
Уже в ноябре 1828 года народная хунта в Валенсии расторгла союз с Новой Гранадой и провозгласила самостоятельность Венесуэлы. Вскоре такое же решение приняла народная хунта в Каракасе, провозгласившая Паэса главой государства и запретившая Боливару въезд в Венесуэлу. Иосиф Григулевич, в целом симпатизировавший Боливару (собственно, и книгу о нем он писал для популярной советской серии «Жизнь замечательных людей») в конце своего повествования не без горечи писал:

«Венесуэльский конгресс, по наущению Паэса, всего год тому назад клявшегося в верности Боливару, теперь объявил Освободителя “предателем родины, честолюбцем, губителем свободы” и — изгнал его навсегда из страны. Также конгресс постановил не вступать в отношения с Колумбией, пока на ее территории будет пребывать Боливар. “Венесуэла все еще содрогается при мысли, что ей угрожает опасность навсегда превратиться в собственность Боливара”, — гласила принятая резолюция».

Еще историк писал о том, что губернатор венесуэльской провинции Маракайбо Гомес, одним из первых получивший сведения о смерти своего знаменитого соотечественника, издал прокламацию, в которой писал: «Боливар, гений зла, факел анархии, угнетатель своей родины, перестал существовать. Это событие — огромное благо для дела свободы и для благоденствия народа». Но являются ли все эти жесткие оценки тогдашних венесуэльских политиков лишь выражением их «черной неблагодарности» к своему «Освободителю», — как на это прозрачно намекал Иосиф Ромуальдович? Для более взвешенного анализа их, пожалуй, стоит процитировать отрывок статьи о Боливаре Карла Маркса, — в котором содержатся некоторые важные моменты, о которых советский латиноамериканист упоминать не стал:

«В пятый раз отрекшись от власти в январе 1830 г., Боливар затем снова принял пост президента и покинул Боготу, чтобы от имени колумбийского конгресса вести войну против Паэса. К концу марта 1830 г. он, во главе 8 000 человек, начал наступление, взял поднявшую восстание Каракуту, а затем обратился против провинции Маракайбо, где Паэс ожидал его на сильной позиции с 12 000 человек. Как только он узнал, что Паэс намерен драться всерьез, мужество покинуло его. В какой-то момент он даже помышлял подчиниться Паэсу и объявить себя противником конгресса; однако его сторонники утратили свое влияние в конгрессе, и он был принужден подать в отставку, причем ему дали понять, что на этот раз ему следует отнестись к этому как к должному, и что он получит ежегодную пенсию, если согласится уехать за границу. Поэтому 27 апреля 1830 г. он послал конгрессу заявление о сложении с себя полномочий. Однако, надеясь снова вернуть себе власть с помощью влияния своих сторонников и используя то противодействие, с которым столкнулся новый президент Колумбии Хоакин Москера, Боливар весьма затянул свой отъезд из Боготы и под разными предлогами сумел продлить свое пребывание в Сан-Педро до конца 1830 г., но в этот момент он внезапно умер».

Таким образом, под конец своей политической карьеры Симон Боливар все же рискнул пойти на то, от чего удержался несколькими годами ранее — начал полноценную карательную операцию против «венесуэльских сепаратистов». Своих истинных соотечественников, кстати, — ведь родился он в Каракасе, здесь же прошли его детские и юношеские годы, началась политическая и военная карьера. К счастью, до полноценного масштабного сражения дело в 1830 году не дошло. Ведь «Освободитель», едва не ставший поработителем своих земляков, трезво оценил свои силы, — да еще и в противостоянии с тем своим генералом, который принес ему победу в решающем сражении с испанцами под Карабобо. Чего ему не простили уже новые якобы соратники (которых правильнее было бы назвать «заклятыми друзьями») — колумбийцы. «Акела промахнулся» — и потому был вынужден уйти в отставку, пусть формально и почетную. Но, право, стоит ли удивляться, а тем более осуждать резкости оценок уже венесуэльских политиков в отношении того, кто готов был для ликвидации независимости своей Родины пролить крови венесуэльских и колумбийских солдат вдвое больше, чем даже в вышеупомянутой битве под Карабобо?

Впрочем, венесуэльцы оказались не слишком злопамятными — уже в 1842 году, по решению венесуэльского конгресса, останки Боливара были перенесены из колумбийского городка Сан-Педро в Каракас и захоронены в кафедральном соборе. Впоследствии был выстроен специальный пантеон для героев борьбы за независимость. И с тех времен до сих пор в этой стране имя Симона Боливара пользуется наибольшим почетом — в качестве «Освободителя» и отца венесуэльской независимости. Хотя именно в борьбе против нее он и завершил и свою политическую карьеру — и свою жизнь… ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

​