Бренная лава 

Алексей Шорохов, «Бранная слава», М., «Вече», 2024

Эту книгу посоветовал прочитать сам Юрий Михайлович Поляков — живой современный классик. Посоветовал, конечно, не лично мне, а рассказал о ней на одной из встреч с читателями. Отвечая на вопрос: «А как обстоят дела с патриотической литературой?» — Юрий Михайлович и упомянул книгу «Бранная слава»...

Вот, мол, не так уж и давно выпустило издательство «Вече» интересную книгу Алексея Шорохова, где и рассказы, и повесть, и статьи, и даже стихи — всё собрано под одной обложкой. Перечисленное меня не только насторожило, но и заинтриговало. Литературные регалии автора перечислять не буду, а вот то, что в январе 2023 года Алексей добровольцем отправился воевать в отряде спецназа «Вихрь» бригады Союза добровольцев Донбасса, летом того же года был ранен под Бахмутом и награждён медалями МО — это важно. Поэтому к рекомендации Полякова я прислушался, книгу раздобыл, внимательно прочитал. Задумался, читал ли живой классик эту книгу целиком, а потом с грустью возложил персты на клавиатуру.
...Отслужив срочную службу, ранней весной Николай вернулся в родной Нижнеямск. Времени на положенное «дембельское гуляние» тратить не стал, устроился водителем грузовика на ближний карьер. Возил оттуда песок на силикатный завод, что пылил в двух кварталах от его дома — городок был невелик, всё в нём находилось неподалёку друг от друга. Там же, на заводе, познакомился с востроглазой и смешливой Танюшкой, работавшей учётчицей на приёме сырья. Жила она в общежитии на другом конце Нижнеямска, за речкой, и вставала каждый раз затемно, чтобы успеть на паром. Но не прошло и полугода после их первого свидания возле кинотеатра «Уран» да ужина в единственном на весь городок кафе-мороженом «Звёздочка», как переехала Танюшка к Николаю в его однушку в пятиэтажке, доставшуюся от мамы. Мамы не стало прошлой осенью. Сердце. Командир части отпустил тогда Николая в отпуск по семейным обстоятельствам на десять суток, не считая дороги. Отца же Николай не помнил, знал только по фотокарточке, стоявшей у мамы в буфете — молодой, чернобровый красавец с серьезным взглядом и погонами лейтенанта...
...Свадьбу сыграли в заводской столовой. Жили молодые ладно, в любви и согласии. Откладывали деньги на кооператив, но и про уют в нынешней квартирке не забывали — купили холодильник новый да стиральную машинку-автомат. Приценивались в «Промтоварах» к цветному телевизору, но решили повременить. А через год появился в их семье долгожданный первенец — крикливый Андрюшка, вылитая копия Николая. Назвали мальчонку в честь деда...

Эти два абзаца про некоего Николая я набил после прочтения книги «Бранная слава» эксперимента ради влёгкую за пару-тройку минут. Подобную «прозу» можно гнать погонными метрами и долгими часами, особенно тем счастливчикам, кому довелось поступить в легендарный Литературный институт имени А.М. Горького. Сильно подозреваю, что именно в этом славном вузе навыкам плетения такой писанины и обучают годами. Но я там не учился, и полноценно овладеть этим мастерством не посчастливилось. А вот писатель Алексей Шорохов, отучившись на филологическом отделении Орловского пединститута, решил образование повысить-укрепить, и проделал это успешно — закончил ещё и Литинститут, добавив сверху аспирантуры в нём же. Это незамедлительно сказалось на силе его творческого пера — Алексей с полным правом пополнил ряды мастеров так называемой газетно-журнальной прозы, образцу которой ваш покорный слуга завистливо подражал в зачине.
У Шорохова же проза эта получается куда лучше. Да что там! Этой прозой автор набил под завязку всю первую часть своей книги. Перенасытил ей тексты, названные отчего-то «рассказами». Хотя это, конечно же, чистой воды классические журнальные очерки с давней, советской ещё традицией. Я подобное читал на каникулах у бабушки в журналах «Работница» и «Крестьянка», когда на улице дождило, и гулять не выпускали. Автор — практически мой ровесник, лишь на три года моложе. Скорее всего, его бабушка тоже выписывала эти журналы, и его тоже томили дождливыми днями дома, и тогда он от скуки тянулся к тумбочке со стопкой журналов, разглядывал картинки и поневоле принимался читать тексты. Не подозревая ещё, что потом и его научат, и он будет писать не хуже:

«Вообще-то Анна Михайловна строила своё семейное благополучие и работала, но как-то так незаметно получалось, что вместе с этим строился и развитой социализм.
И надо сказать, неплохо строился. Потому что девочка из учительской семьи, выросшая в служебном одноэтажном деревянном доме на две семьи в маленьком зауральском городишке, сначала закончила институт, потом вышла замуж, как молодые специалисты они сразу же получили с мужем двухкомнатную квартиру в областном центре и стали жить.
/.../
Постепенно в доме появились холодильник, стенка с книгами и хрусталём, цветной телевизор и стиральная машинка. Электричество стоило копейки, газ и центральное отопление были.
/.../
Перестройку и перестрелку, развязанную на межнациональных просторах их бывшей единой Родины, они восприняли бодро, в соответствии с твёрдыми телевизионными посулами и несомненными газетными заверениями».
[Авторская пунктуация сохранена, — ред.]

Ничего плохого в подобной прозе нет за исключением одного — на страницах, исписанных в этом стиле, практически никогда не брезжит литература. К сожалению, подборка очерков в первой части книги «Бранная слава» полностью подтверждает это наблюдение. Такие тексты (после обязательной работы с ними редактора и корректора) годятся для рубрики «Жили-были» в журнале для семейного чтения или в ведомственной многотиражке. Ими профессионалу пера можно фонтанировать ежемесячно, извергая их в периодику потоками тягучей лавы, где они и будут остывать, бесплодно каменея на склонах дней. Потому что нынешние дети уже не протянут ручонки к подшивкам и стопкам газет и журналов, и уж тем более не будут читать это с экранов своих умных смартфонов.
Но не будем о грустном. Будем о насущном и важном, по крайней мере — для нас. О необходимости строгого редакторско-корректорского карандаша было сказано выше не для красного словца, а по печальной необходимости. Простая вычитка позволила бы избежать в текстах лишних авторских пояснений наподобие такого: «Командир добровольческого отряда с позывным “Седой” был уже не молод, предыдущие войны его не обошли — и некогда чёрные его южнорусские волосы превратились в позывной. Потому что стали седыми». Коварный подчинительный союз «потому что» и всякие его не менее зловредные синонимы — настоящие враги-подчинители художественной прозы. Подчиняют её себе, подминают под себя и превращают в лучшем случае в публицистику не самого высокого пошиба. В худшем — в заурядную графоманию.
Увы, Алексей Шорохов вовсе не одинок в этом литературном недуге. Возможно, он перенял метод писателя тоже Алексея, но Иванова — то ли сомневаясь в умственных способностях читателей, то ли подобным образом укрепляя свои собственные, тот маститый литератор славится настоящей страстью к пояснениям. Описывает Иванов, к примеру, ликероводочный завод с цехами, гаражом с мастерскими, складом и зданием управления. И, как полагается мастеру детали, упоминает, что «завод был обнесён забором с колючей проволокой». И тут же, из снисхождения к читателю-недотёпе, поясняет: «…чтобы не воровали продукцию». Ах, вот оно чего... Мы-то думали, проволока та колюча — штоб портянки на ей сушить и штоб воробьи не садилися да не гадили... Ну спасибо, мил-человек, разъяснил темноте лапотной!

​

Но вернёмся к писателю Алексею Шорохову и его книге. Осторожно предположу, что тщательная вычитка, столь откровенно избегаемая теперь в издательствах, избавила бы читателя от, например, впечатления, что проклятых украинских наёмников отправили в аэропорт уничтожать русских вместе с примкнувшими к ним, русским, неких командированных бородачей из места с нехорошей репутацией: «Добивать русских в аэропорту вместе с привезёнными из идлибского гадюшника бородатыми отправили украинских наёмников». Ну и, конечно же, элементарная корректорская правка уберегла бы читателя от того, что называется:

​

Потому что экономия издательства «Вече» на корректорском труде вышла для книги Алексея Шорохова боком: «кош» и «каша» у автора смешались в кашеподобное слово «кошеварство», «осколочно-фугасные выстрелы» превратились в какие-то склочные «осклочно-фугасные». Откуда-то возникло некое «разлахмачивание», а в значении «с большой интенсивностью, очень сильно» появилось выражение «во всю». Так же в тексте «вода попразрачнела», у кого-то «перхватило» горло, кто-то бегает «на плащадь», кому-то чего-то «недастаёт», разговор превращается в «раговор», а название цветка и артиллерийской установки трансформируется в «Пеон»... Издатели, редакторы и сами авторы от этого обычно отмахиваются, снисходительно называют «блохами». Словно блохастость это не признак запущенности и опасности для здоровья, а некая совершенная ерунда, не должная вызывать брезгливости. Портят тексты и попытки балагурства в духе сетевой писанины на тематических сайтах, где публикуется так называемая «военная проза», не прошедшая издательские «фильтры». Вместо юмора в таких случая всегда возникает досадная многословность:

«В ходу были два цвета: желтый ''сахара'' и зелёный ''олива''. Ну и разные смешения с коричневым. Ротный шутник по поводу коричневого тоже высказывался. Но людям это не нравилось. Высказывания. Людям нравились сочетания цветов.
Получалось очень тактикульно. Здесь важно тактикульность не путать с тактильностью. Потому что тактильно — это когда щупаешь пальчиками (ротный шутник по этому поводу... ну да неважно)».
[Авторская пунктуация сохранена, — ред.]

Но всё же удачные тексты в первой части книги есть — в количестве одной штуки. Текст «Колыбельная тьма» назвать рассказом можно. Отличное название готовит к погружению во что-то необъяснимое, в некие тайные и древние глубины бытия и небытия... Отец, ушедший из семьи, когда узнал, что беременная жена изменила ему, неожиданно возвращается из столицы в посёлок через семь лет и отправляется с сыном на рыбалку в верховьях Оки, где стоит изба его родителей, перешедшая по наследству к нему. «Пора из него мужчину делать», — глухо говорит он жене. Отец Никита — военный журналист. Мать Таня — учительница в сельской школе, присланная после педвуза из области в пристанционный посёлок и оставшаяся в нём. Мальчик Максимка появившегося из ниоткуда отца сначала дичится, но совместное путешествие сближает мужчин. Правда, описание пути не обходится без курьёза — к сожалению, случившегося не с героями, а с автором и его стилем: «...к обеду, преодолев, где по-взрослому, а где и на отцовских плечах, заветные километры, рыбачки подходили к своей родовой избе. Понятно, что на плечах проехаться довелось только одному из них — Максимке...» 
Уважаемый автор, понятно, что читатель бывает разный. Но в целом, уверяю, ему понятно, кто на чьих плечах проехался и без вашего «понятно». Если, конечно, вы не сами себе это на всякий случай разъяснили. Словно отдавая дань годам учёбы автора в Литинституте, текст поначалу сползает во всю ту же журнальную очерковость, когда автор пытается описать события жизни персонажей:

«Ведь уже со второго курса Никита начал печатать свои статьи в местной прессе, а ближе к выпуску и вовсе числился в штате влиятельной областной газеты, бывшей обкомовской. На излете советской эпохи удалось ем получить квартиру в городе и перевезти туда родителей».

И вдруг, когда, казалось бы, всё уже безнадежно испорчено, автор словно избавляется от морока кондовой публицистики и превращается в писателя. Возникают лирические и точные зарисовки, текст заполняется чувством «огромной, как бескрайние поля вокруг, такой же тягучей и грустной, вековечной русской думы». Персонажи оживают — картонный до поры до времени мальчик Максимка вдруг замирает перед открытым устьем печки, глядя на щедрое березовое пламя, по лицу его пробегают неясные отсветы, и оно кажется совсем недетским Никите, тоже замершему рядом. И отец боится спугнуть это выражение на сыновьем лице. 
Лучшая часть рассказа — возникшее чувство родства между сыном и отцом, их разговоры и, конечно, сама рыбалка с великолепным, мистическим описанием «древних сказочных рыб» — налимов. Странных и страшноватых рыб со спокойным и всезнающим взглядом — «откуда-то оттуда, из далекой колыбели жизни, из такой глубины и мглы», что бог знает, о чём подумаешь... Чувствуется, что автор материал знает, понимает, любит и умеет его правильно подавать. Но рыбалка подходит к концу, герои пакуются, вешают замок на избу, отчего та сразу становится какой-то грустной — ещё одна прекрасная художественная деталь. Возвращая сына после рыбалки жене, отец принимает решение вернуться в семью. Сразу после очередной командировки... К сожалению, тяжкое наследие Литинститута вновь стягивает рассказ с литературных высот в приземлённую публицистику:

«Никита не вернулся к Татьяне с Максимкой — через несколько недель вертолет, в котором летел он и несколько офицеров Генштаба, был сбит выстрелом из переносного зенитно-ракетного комплекса “Игла”, совсем уже недалеко от места недавних боев на участе Итум-Калинского погранотряда, куда его в этот ра направила редакция».
[Авторские пунктуация-грамматика сохранены, — ред.]

Это очень досадно. И то, что Никита погиб, и то, как об этом написано. А ведь автору вполне по силам была бы задача не назвать, а показать всё это через призму персонажа. Штрихами, через детали — вид гор, цвет неба и облаков, шум от работы лопастей, вибрация, тряска, лица, форма, отрывки реплик, жесты, мысли, удар, разрыв, падение... Можно было это автору дать в художественном тексте? Увы, с недавних пор на подобные вопросы принято отвечать примерно так: 

​

И спасает рассказ, оставляя его балансировать между художественной прозой и небрежной, скоротечной публицистикой, лишь последний абзац, где вновь появляются чудные рыбины в страшном сне мальчика, ещё не знающем о гибели отца.

***

Небольшая повесть «Бранная слава», которая и дала название всей книге, тоже оказывается в зыбком положении. Попытка автора собрать воедино «военную» и «любовную» части выглядит довольно удачной — сначала идёт повествование о главном герое Егоре Акимове с позывным Аким, который получает ранение и чудом остается в живых. Хорошо представлена галерея сослуживцев Акима. Живые, достоверные портреты — потерявшего от контузии память, но помнящего молитвы связиста Макса; отдавшего жизнь при спасении товарищей ветерана Соболя; условно везучего снайпера Шрека; вставшего на скользкий путь испытания славой бойца Яши. Отрицательный персонаж в лице расчётливого подонка и труса, заехавшего на войну зэка Волка, тоже выведен очень ярко. Однако порой перо автора даёт неожиданную слабину в изображении живых людей. Например, подходят после церковной службы раненые к батюшке в церкви при госпитале, и завязывается такой диалог промеж ними:

«— Отче, чудом выжили. Можно нам завтра причаститься?
— Конечно, воины, приходите. К восьми часам.
— Но ведь мы не говели, да и молитвы ко причастию трудно будет вычитать...»

Красиво. Возвышенно. Духовно. Благолепно. Исполать. Одна беда — живые простые люди так редко говорят: «Говели, ко причастию, отче...». Живым людям проще батюшку батюшкой и назвать, да сказать ему по-человечески: «Не постились, не готовились... И с молитвами нам трудновато...» Но хуже всего автор поступает с персонажем Максом, который до войны был алтарником и поэтому помнит тексты молитв. Ему автор в уста вкладывает эти тексты в виде неприкрытой копипасты псалома 90 со всеми проставленными в нём ударениями. Очевидно, парой «кликов» это взято было с какого-либо тематического сайта типа azbuka.ru:

«Живы́й в по́мощи Вы́шняго, в кро́ве Бо́га небе́снаго водвори́тся, рече́т Го́сподеви: засту́пник мо́й еси́ и прибе́жище мое́, Бо́г мо́й, и упова́ю на Него́. Я́ко То́й изба́вит тя́ от се́ти ло́вчи и от словесе́ мяте́жна: плещма́ Свои́ма осени́т тя́, и под криле́ Его́ наде́ешися: ору́жием обы́дет тя́ и́стина Его́...»

И это ещё уполовиненная мной цитата копипасты. Под видом прямой речи смотрится такое в художественном тексте весьма неприглядно, как любой копипасте и полагается. У меня, как у читателя, подобное мгновенно вызывает желание прекратить дальнейшее чтение, потому что начинаю подозревать, что автор демонстрирует этим леность и неуважение к читателю. Я даже на поздравления с днём рождения в соцсетях всегда отвечаю людям индивидуально, час-другой раз за разом набирая ответ неловкими своими пальцами. Знаю, что можно скопировать «Большое спасибо!» и сэкономить кучу времени и сил. Но верю в силу живого слова, такой уж я чудак. И застенчиво жду подобного чуда или чудачества и от других. Конечно, текст читать я не бросил. Это обычный читатель запросто может отринуть текст автора-копипастера и не свершит сим греха. Рецензенту же приходится продираться дальше, ибо:

​

К сожалению, кописпаста ещё не раз появится в тексте повести, испытывая на прочность мой читательский интерес. Буйным цветом копипаста расцветёт в «любовно-путешественной» части, когда Аким во время круиза вторым классом по матушке-Волге на лайнере «Михаил Булгаков» повстречает на борту свою Маргариту в виде замужней, но одинокой дамы Даши из Мариуполя. Случится оглушающая любовь, будут горящие губы и даже «бессонные сиющие глаза» в виде привета несуществующим корректорам издательства «Вече». В Ярославле герои, сойдя на прогулку, отправятся на поиски барбадосского рома, которого они там, по признанию самого автора, не нашли, зато купили «проверенный ''Гаванна Клуб''», который «был тоже хорош». Придётся огорчить Акима — автор втюхал ему подделку в стиле Abibas или Pumma — ибо столица Острова Свободы пишется по-русски как «Гавана», да и в оригинале там нет никаких двойных согласных. А нравятся если двойные — так надо было брать ликёр «Vana Tallinn». Аким мужик военный, крепкий, поэтому «палёнку» он приберёг для себя, а вот для дамы, вопреки булгаковским мотивам, приобрёл не чистый спирт, а «высмотрел южноафриканский ''Сирах'', сухой, но при этом густой и терпкий. С жирафом на этикетке». Аким похотливо и загадочно намекает: «''Сирах'' (он же ''Шираз'') будет греть тебя изнутри. А я снаружи...»
Следом начинается скучный буквенный филлер — автор целую страницу устами героя читает Даше лекцию о проблемах виноделия Старого Света и вывозе из него виноградников в Южную и Северную Америки всякими Ротшильдами да Рокфеллерами, делится мнением о качестве чилийских и австралийских вин... Аким по злой воле автора токует, как вошедший в раж сомелье (что выглядит особо комично на фоне его неведения, что на самом деле сорт Sirah звучит как «Сира», без всяких неприличных букв на конце), пока утомившаяся Даша не признает, что «Сирах» (научилась таки дурному у Акима) уже неплохо согрел её и пора бы заняться делом и герою: «А теперь погрей и ты, изнутри... А то ведь я, глупенькая, ничего не пододела снизу...»
Следующим городом на пути персонажей встаёт Кострома, в которой находится Ипатьев монастырь, женский. Вариант «Аким скользит сиющими бессонными глазами по строкам из купленного заранее путеводителя и горящими губами читает Даше страницу за страницей нудную статью о костромском монастыре, пока та ищет пододеть свои трусы» автор справедливо отверг. И правильно сделал. Но он зачем-то возложил обязанность выдавать мертвенную копипасту на костромскую женщину-гида:

«Работы по росписи Троицкого собора были начаты в 1654 году, — рассказывала экскурсовод, — стены храма расписывала артель костромских художников под руководством одного из лучших мастеров того времени, Гурия Никитина.
Роспись Троицкого собора Ипатьевского монастыря — одна из последних работ этого выдающегося художника (дата его рождения неизвестна, а умер он в 1691 году). Все сюжеты росписи объединены в три главных цикла — основные догматы христианства, земная жизнь Христа и Деяния апостолов.
Все фрески многофигурные, с большим количеством действующих лиц. Роспись выстраивается как единый декоративный ансамбль…»

Если вы подумаете, что на этом — всё, то вынужден огорчить. Столь обожаемая автором копипаста будет извергаться из злосчастной экскурсоводши неудержимой лавой, словно из разбушевавшейся Этны, ещё ажно несколько страниц! Можете сами оценить масштаб катастрофы — и это всего лишь небольшой фрагмент, ведь сострадание к читателю мне не чуждо, в отличие от жестоковыйного автора: 

«— Впервые костромской Троицкий монастырь упоминается в летописи в 1432 г., — продолжала гид, — в связи с описанием междоусобной борьбы за великокняжеский престол, которую вели галицко-звенигородские князья. Однако основан он был значительно раньше.
Согласно одной из версий, монастырь около 1330 г. основал знатный татарский мурза Чет, родоначальник рода Годуновых, бежавший из Золотой Орды к Ивану Калите. Монастырская легенда, записанная в XVI в., рассказывает о том, что, когда Чет плыл по Волге, он тяжело заболел и вынужден был сделать остановку. Во сне Чету явилась Богоматерь с апостолом Филиппом и священномучеником Ипатием и обещала исцелить мурзу, заповедовав ему построить обитель в честь апостола Филиппа и священномученика Ипатия. Чет получил исцеление от своей болезни и по прибытии в Москву принял православную веру, получив при крещении имя Захария. Он испросил у великого князя разрешения на закладку монастыря во имя святителя Ипатия на месте чудесного исцеления. Первоначально был построен храм Святой Троицы, затем храм Рождества Пресвятой Богородицы, несколько келий и мощная дубовая стена.
Захарий стал родоначальником костромских вотчинников Зерновых, Сабуровых, Шеиных, Вельяминовых-Зерновых и Годуновых — знатных боярских фамилий, покровителей монастыря.
Есть и другая версия, согласно которой монастырь основал в 1275 г. князь Василий Ярославич по прозвищу Квашня, брат Александра Невского, ставший уже великим князем владимирским, но предпочитавший жить в Костроме».

Густые потоки этого вулканического извержения копипасты зальют казённым слогом в тексте всё и без того едва живое, чахлое, что поначалу робко пробивалось из-под авторского пера. И одна-единственная перебивка этого бедствия в виде реплики Акима: «Слушай, любимая, слушай! Сейчас самое интересное», — выглядит злой насмешкой над и так осоловевшим читателем, вынужденным терпеть ещё изрядно — с упразднения Костромского княжества времён Годуновых до празднования 300‑летия дома Романовых, когда монастырь изволил высочайше посетить последний император Николай II...
Кстати, так всё и подается автором в якобы прямой речи персонажа: «300-летие, Николай II»... Разумеется, века тоже не прописываются буквами, например, «в начале пятнадцатого века», а шпарятся копипастой без всякой обработки и стилизации: «А в XIV—начале XV в. Кострома приобретает значение одного из опорных пунктов княжеской власти. В XVI в. Годуновы заняли первостепенное место при царском дворе».
Есть в наборе литературных приёмов незатейливый фортель, когда автор заставляет персонажа подобные тексты читать про себя, раскрыв, например, книжечку или стоя у стенда с информацией — вот тогда и решается проблема с римскими и прочими цифрами, вопросов не возникает. Ну, а если персонаж изволит вещать голосом, то нужно потрудиться оформить всё правильно. А имеется приём и посложнее — не вкладывать текст в «говорительную машину» в виде проходного служебного персонажа, а сделать именно главного героя интереснее и глубже. Ведь это Акиму очень важен и близок показываемый им Даше монастырь — так пусть Аким и расскажет ей о нём, своими словами, в своей манере, живой речью. Пусть не так изобильно, как проделывает это в тексте NPC в роли женщины-гида. Зато главный герой это мог бы выдать с блеском глаз, с волнением, даже с заминками и неловкостями. Постараться поведать от души ради донесения важного смысла близкому ему человека. Тем самым став интереснее не только для Даши, но и для благодарного автору читателя. Ведь тогда бы из-под пера вышла уже не халтура, а близкая к литературе вещь. Можно было сделать так? Впрочем, подобный вопрос и очевидный ответ на него уже были выше.
Спасение от распоясавшейся копипасты имеется только одно — всё тот же «благородный “Сирах”, (он же "Шираз")», ибо в городе Мышкине «им в очереденой раз повезло с вином для Даши — опять попался южноафриканец, тот же Сирах, только другой производитель, и на этикетке был уже, кажется, носорог». Ей-богу, на втором заходе автора про этот благородный «Сирах» хочется, взмахивая руками, вскричать голосом Остапа Ибрагимовича: «Кто такой Сирах, он же Шираз? Это ваш родственник Сирах, он же Шираз? Папа ваш Сирах, он же Шираз? Знатоки!» 
Ну, или выпить из горла полбутылки палёного рома «Гаванна Клуб», потому что следом за повестью так называемую художественную часть книги замыкает совсем небольшой, но зато очень слезливо-сусальный текст под названием «Младенца Георгия...», обозначенный зачем-то тоже «повестью». Кратко: непутёвая девушка Нинка «залетела» и пребывает в испуганной растерянности, а плод внутри неё маму любит, но из-за её настроения тревожится и пугается, поэтому беспокойно шевелится и толкается, что, в свою очередь, ещё сильнее страшит его маму... Решение об аборте назревает не сразу. И тут в рассказе начинается цирк с конями, какой всегда случается, когда автор плохо изучил материал, но очень хочет написать на волнующую его тему: 

«В женской консультации уточнили — четвёртый месяц, и предложили аборт по ''социальным показаниям''». Что ж, такое возможно. Читаем дальше: «Но время шло, и нужно было что-то делать. А Нинка все зачем-то тянула». Наконец она решается, приходит записываться на операцию. Далее автор описывает страдание неродившегося плода: «Вдруг тихое гудение перешло в страшное завывание, что-то длинное и твёрдое стало засасывать его — вакуумный насос в операционной уже не выл, а надсадно дребезжал и всхлипывал, разрывая и втягивая маленькое тельце». 

Жутко, спору нет. Одна беда — правды тут тоже нет, оттого нет и доверия к истории, к рассказчику, нет и сочувствия к персонажам. Потому что сила — в правде, в знаниях, а их-то, как уже сказано, автор не показал. Насочинял как придётся, а читателю — разбирайся. Гинекологическая процедура вакуумной аспирации делается на ранних сроках. Как правило, до пяти-шести недель. В частных клиниках можно встретить услугу подобного прерывания аж на 11-12 неделе. Это максимум. Четвертый месяц беременности сначала плюс «все зачем-то тянула» — это уже минимум четыре полных месяца. То есть семнадцать с половиной недель. Тут не вакуум, автор, а пробелы в матчасти.
Впрочем, дальше в книге приходит черёд сборнику статей и очерков автора, которые он писал семь лет — с 2015 по 2022 годы, а так же его фронтовому дневнику и, к сожалению, подборке стихов. Так и хочется сказать с интонацией оленевода из анекдота: «Тенденция, однако!» Действительно, значительный массив книг по Z-тематике изготавливается по принципу «сборной солянки» — или межавторского наполнения, или из мешанины текстов одного автора, «добивая» недостаточный прозаический объем то виршами, то статьями, а то и тем и другим, как в случае «Бранной правды». Книга составлялась из набранных со всех уголков Сети авторских текстов без малейшей обработки и редактуры, что хорошо заметно по попадающимся на страницах перлам типа «Вот шуточное видео от ребят из снайперской пары»...

​

Поэтическая часть порадовала незатейливыми рифмами («весна/без сна», «твои/мои», «сталь/даль», «вино/кино», «в спортзале/в раздолбанном вдрызг спортзале») и небольшим объёмом. Стихов насыпано в книгу совсем немного — с дюжину. И на том спасибо!
А вот публицистика у Алексея Шорохова выходит очень бодрая, сразу чувствуется солидный журналистский опыт. Отлично получаются у автора критические обзоры, — например, украинской пропагандистской кинопродукции. Наблюдательность, въедливость, саркастичность — всё как мы любим, всё на высоком уровне. Но во многих других темах, особенно далеких от сферы искусства, автор порой откровенно чудит. То приписывает «позднесоветскому истеблишменту» некую «святую марксистскую наивность», то ссылается на некие «новейшие разработки российских генетиков» и начинает с помощью многоточия рассуждать о том, как «уже повреждённые коды ДНК восстанавливаются... молитвою». А то вообще пускается в экскурсы явно альтернативного извода истории: 

«...про вивисекции сказать могу, которые уполовинили русский народ в начале и конце ХХ века. За ними действительно и грузинские (Джугашвили, Берия) и еврейские (создатель ГУЛАГа Френкель, цареубийца Свердлов, питерский мясник Урицкий, палач казачества Троцкий), и польские (Дзержинский, Менжинский) фамилии». 

Автору на заметку: во время правления Сталина численность русских (великороссов, малороссов и белорусов) каким-то образом лишь возрастала: 1926 год — 113,7 млн (при общем населении СССР 146,6 млн), а уже в 1939 году — 133 млн (при общем населении СССР 170 млн). А в 1959 году русских вообще стало аж 159 миллионов. Ну, с последней датой понятно — это ж русский народ после смерти половинившего его грузинофамильного тирана и тиранских подручных с польско-еврейскими фамилиями за шесть лет так вольно расплодился.
Достаётся от автора не только личностям с сомнительными корнями, но и самому Ильичу (к чести автора, он его называет не Бланком, а просто Лениным): «А где Ленин, там сразу встаёт (никуда не денешься) вопрос о ''немецких деньгах'' (''золоте партии'', американских грантах, швейцарских вкладах». Вообще когда встаёт — это хорошо. Плохо, что встаёт лишь на Ленина и некие «немецкие деньги», которые в нынешние времена разве что «Царьграду» мусолить не зазорно. А ведь куда как лучше, если вставал бы, к примеру, на Екатерину, ту самую, Великую, и английские деньги — те самые, реальные, которые будущая матушка-императрица получала от короля Георга III. Ну, а если всё дело в гендере, тогда и весьма популярный ныне у многих Александр Третий сгодится — он-то набрал будь здоров какую кучу денег у французов и тем самым втянул Россию в ненужную ей войну, ибо сыну его Николаю пришлось за те «гранты» кровью русских солдат расплачиваться. Но понимаю и признаю — у каждого свои предпочтения и методы в деликатном деле вставания вопроса.
Двусмысленных или откровенно неудачных мест в текстах статей хватает с избытком. Например, автор сначала вроде бы правильно заявляет, говоря о противостоянии «нацизму и неприкрытому сатанизму Запада и его татуированных фашистскими свастиками дрессированных тварей»: «В битве с Чужими победить могут только Свои!». Но затем выдаёт: «''А свой своему — поневоле брат'', как заповедовал нам покойный Балабанов». Только вот нюанс — у Балабанова, раз уж именно его автор вспомнил, эту поговорку в фильме произносит в подвале с нацистским знаменем во всю стену персонаж по кличке Фашист — в накинутом на плечи фашистском кителе. А саму поговорку он вообще называет ни много ни мало — «народной фашистской». 

Но есть вещи посерьезнее. К сожалению, у автора — человека хорошего и правильного, искреннего и патриотичного, — в голове невообразимая каша из честных сожалений о развале страны в 1991 году и махровой антисоветчины образца журнала «Огонёк» перестроечных времён под редакцией трижды проклятого Коротича: «Просто пятьдесят лет жизни и знание истории подсказывают, что после каждого переворота (начиная с Октября 1917 года) моя Родина становилась меньше и каждый раз умывалась кровавыми слезами». Ей-богу, хоть оставшуюся половину бутылки «Гаванны Клуба» допивай да благородным «Сирахом» занюхивай. Ибо насчет своего знания истории автор излишне оптимистичен. Или, как вариант, путается в названиях месяцев, — например, октябрь с февралём смешал, такое тоже возможно. Процессы распада под прикрытием фиговых листочков так называемых «национальных автономий», на деле являвшихся заурядным сепаратизмом, охватили страну с конца февраля—начала марта 1917 года, и не знать этого знатоку истории (как и того, что именно большевикам в итоге удалось заново собрать и укрепить страну) — мягко говоря, странно. 
Как странно и то, что автор сначала равняет Ленина с Гитлером, — мол, оба они хорошую литературу читали, один Толстого с Тургеневым, другой Гёте и Шиллера, а всё равно они для автора палачи-убийцы, равнозначные в своём поклонении самому Антихристу, а потом предаётся горьким ламентациям в стиле: «Выпускникам школ предлагают понимать историю моей Родины, читая неотпетых русофобов Рыбакова, Гройсмана (так в тексте, — В.Ч.) и Гранина из ХХ века и Сорокина с Веллером из ХХI». Только вот все перечисленные автором не столько «неотпетые русофобы», сколько махровые записные антисоветчики, чьи взгляды на наше советское прошлое мало чем отличаются от взглядов самого автора.
Однако в публицистической части книги имеются и удивительно здравые, даже пророческие тексты. В них ярко предстаёт сам автор — живой мятущийся человек, который как находится в плену заблуждений, так и пребывает в свете неожиданных откровений. Например, в заметке о противостоянии «коллективному Западу» Ирана, актуальность которой лишь возросла к 2026 году: «Надо учиться у персов не только производству “Гераней”, но и в первую очередь — защите своей тысячелетней цивилизации. /.../ Потому что ХХI век — век цивилизационных войн, а не религиозных или экономических. Смотрим персов». Несомненным украшением сборника выступает фрагмент под названием «Золото Донбасса», написанный просто, скупо, с пронзительной, искренней любовью к стране и людям — как и полагается писать во время войны:

«И всё-таки тягостного впечатления от поездки не сложилось, в который раз, возвращаясь с Донбасса, понимаешь, что подлинное его золото — это не коксующийся или обычный уголь, не машиностроение и нефтехим, а люди».

Нет тягостного впечатления и от неровной, полной огрехов книги «Бранная слава». Есть чувство сильной досады — больше на издательство «Вече», которое хоть и выпустило эту книгу, но почему-то совсем пренебрегло доведением её до ума. Обидно, когда глупые или зачастую откровенно враждебные Отечеству книги какой-нибудь трёхбуквенной редакции в АСТ выходят куда как в более приглядном с точки зрения редактуры и корректуры виде, чем столь нужная, важная, необходимая сейчас нам как воздух, как Победа, литература патриотическая. А тягостного впечатления нет по причине простой — патриотизм это явление народное, что события последних лет наглядно доказали. Люди, любящие свою страну и готовые её защищать — и есть то самое золото, о котором пишет Алексей Шорохов.

Это не ювелирный шлифованный материал на продажу. Это золото самородное. Шорохов и сам — часть этого народа, его золотая крупица. Писатель и воин. На литературном фронте дела идут как и на боевом — всякое случается. Главное — не останавливаться на пути к Победе. Удачи Алексею с его новыми книгами!

​