Письмострадалец. Книга не о Родине

Кирилл Минин, «Доброволец. Письма не о любви», М.2026, АСТ, редакция КПД

Эту книгу меня подговорил прочитать великий писатель земли русской Евгений «Захар» Николаич Прилепин. Крепко прижав свежевышедшую книгу к виску (явно озорничая на предмет аллюзий к грубоватому народному выражению «<стукнись> об уголок»), литподполковник всея Руси сфотографировался и назвал роман Кирилла Минина «пронзительным открытием»...

Потому что он (роман, не Кирилл) — «ошарашивающий». И разоткровенничался, как всегда — несколько косноязычно: «С Мининым я случайно познакомился в интернете; если точнее: моя дочь обнаружила его заметки и принесла мне. Я предложил написать ему роман». На последней фразе я чуть сам об уголок не <стукнулся>. Первая мысль была: «Да быть такого не может!». Слухи о том, что некоторые тексты Евгению Николаичу ваяют верные сюзерену литературные африканцы (зачёркнуто) вассалы ходят давно. Но я всегда их с колебанием отвергаю. А тут вдруг сам мэтр открыто предлагает кому-то подобную услугу — мол, хочешь, роман тебе напишу... Поневоле вспомнишь бессмертное: «Кто на ком стоял? — крикнул Филипп Филиппович. — Потрудитесь излагать ваши мысли яснее».
Конечно, недоразумение быстро разъяснилось. Мэтру свои-то тексты некогда писать и вычитывать, а тут — литновичок какой-то... Пусть сам строку гонит, как сумеет. Отмашку высочайшую получил — и вперёд! Правда, нужно отдать должное — Прилепин искренне пожелал автору выжить и вернуться домой. И уже заранее поздравил его с победой — пока, по мнению Евгения Николаича, литературной. 

О том, что и как молодой талантливый автор сумел написать и кого победить, и поговорим.

Сразу оговорюсь: так как сам автор молод (1999-го года рождения) и в 2022 году отправился добровольцем на СВО, где по настоящее время продолжает находиться, то самое главное для него — и тут я полностью согласен с Евгением Николаичем — это действительно выжить и вернуться. Да хранит его солдатская удача! А на литературных особенностях автора и способах их проявления придется остановиться и рассмотреть их подробно. Для начала — немного фанфар от самой редакции «КПД», выпустившей книгу:

«Дебютный роман Кирилла Минина "Доброволец. Письма не о любви" — один из самых ярких текстов современной русской литературы про первый год СВО. <...> Мы давно ждали появления в русской словесности собственных Ремарков и Селинов. И вот такой писатель пришёл. А русский дух и талант повышают градус литературной крепости». 

Так и хочется ответить редакции «КПД» голосом персонажа в исполнении Вицина: «Не мы, а вы!». Я никаких явлений народу русско-словесных Ремарков с Селинами не ждал. По простой причине — это во времена Ломоносова, например, в силу общей ситуации с науками и учебными заведениями не было у нас в достаточном количестве собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов, а Михаил Васильевич Ломоносов справедливо надеялся, что российская земля их сможет рождать. С русскими же писателями, не понаслышке о войне знающими, у нас недостатка никогда не было. Причем наша словесность полна писателями отличными, супротив которых Селины с Ремарками — всё равно что плотники супротив столяров. Однако, господа из «КПД» ждали чего-то якобы заграничноподобного, и дождались — в виде автора под псевдонимом Минин. А мы получили на выходе некое отечественное импортозамещение, которое и будем разбирать.
Творение гражданина Минина условно можно разделить на две части — «любовную» и «военную». Части эти иногда чередуются, а время от времени сплетаются воедино. Сам же текст представляет собой смелую попытку возрождения увядшего в наши дни жанра эпистолярного романа. Почему смелую? Во-первых, автор сам по себе явно смелый человек. А во-вторых, мало кто решится доверить писать главы «про любовь» бюджетной версии искусственного интеллекта. А вот наш автор взял да и решился — только этим можно объяснить чудовищность текста.
Из положительного нельзя не отметить, что на откуп роботу-самописцу Минин не отдает главы полностью. В значительных текстовых кусках всё же заметна именно авторская рука, — например, когда рассказчик пробует свои силы в ироническом стиле изложения. Получается это у него неплохо — на уровне неумелых, но искренних авторов, обитающих на литературных порталах, где они публикуют свои произведения военной тематики. То есть авторский замах на иронию вполне соответствует уровню классической сетевой писанины:

«Работницы военкомата взяли на себя функции швейцаров и открыли для меня все двери, ведущие на фронт. Помогли собрать документы, даже согласились тратить казённую бумагу для принтера... <...> милые работницы хотели выделить для меня отдельный автобус. К большому сожалению, не получилось». 
<…>
«В областном военкомате меня уже радостно встретили контрактники-работники. Они помогли мне написать все необходимые бумаги, на всякий случай повторили со мной русскую азбуку, правописание и чистописание, чтобы я точно ни в чём не ошибся при заполнении нужных для заключения военного контракта документов»

Ну, и весь кривой куличик авторских потуг юморить венчает игривая загогулинка: «Миновав предварительные ласки с армией, я вышел из здания на Фонтанке». С предварительными и всеми другими видами ласк история не задалась сразу же. И всё потому, что робот-самописец, которому автор поручил сгенерировать сцены любовного свидания, сам, разумеется, ни на каких свиданиях не был и обладает своими представлениями о том, как они проходят и какие детали рассказа при этом важны: «Мы выпили в каком-то подвале вблизи Фонтанки несколько пластиковых стаканов жигулевского пива по сто рублей за ноль пять и пошли пешком до “Горьковской”». Не будем строги к железяке. Тем более, несмотря на всю машинную точность насчет сорта, пластика, цены и объема (всё же не будем забывать, эта версия носит громкий титул «Ремарк 2.0»), — робот «плывёт» на чуть более сложном материале. Ведь буквально абзацем выше устами рассказчика робот протокольным канцеляритом сообщает: «Поздоровался, принялся оправдывать низкое качество заведения, куда мы с тобой пойдём».
Но герои, как мы помним, в итоге оказались в «каком-то» — то есть неизвестном рассказчику подвале. Выходит — явно не в том низкокачественном заведении, куда изначально герой намеревался отвести свою возлюбленную. Не дошли? Передумали? Заблудились? Увидели на штендере возле входа в какой-то подвал, что там пиво на тридцать рублей дешевле, чем в изначально запланированном другом низкокачественном заведении? Автор, дай ответ! — не даёт ответа. Далее текст «любовной части» произведения робот будет не раз в меру своих бюджетных способностей украшать истинно ремарковскими фразами типа: 

«В твоей квартире мы распили бутылку».
«...распивать слабый алкоголь в барах».
«Мы встретились на “Ладожской”. Зашли в магазин. Я взял себе бутылку пива, а ты взяла себе энергетический напиток».
«Ты сказала, что не пила своих таблеток сегодня и готова к употреблению вина».
«...отправились в путешествие на поиски какого-нибудь маленького магазинчика, не соблюдавшего нормы административного права, за наличный расчёт всё равно отпускавшего покупателям бутылки с акцизными марками».

Читаешь и, чего уж скрывать, ожидаешь логичное продолжение вроде: «После совместного распития спиртных напитков, на почве неожиданно возникших неприязненных отношений, совершили...». И практически дожидаешься: «На прощание мы крепко обнялись, сделали одиночный поцелуй в губы, и я вышел за дверь». А ведь не соврал Евгений Николаич. И впрямь — пронзительное литературное открытие! Одиночный поцелуй открывателю в лысину! Что там господа из «КПД» про «градус литературной крепости» говорили? Повышается он таким вот талантом? Спасибо, пейте это сами. 
С выбором лексического материала у машинного творца постоянные проблемы. Вот он вдохновляется скриптом «русский парень пишет письма девушке-еврейке» и начинает задорно кучерявить слог: «Твои библейские кудри окутывали мою шею».
Удерживается — скажем ему за это «спасибо» — от продолжения про половинки гранатового яблока, а так же про мёд и молоко под языком, сосцы в виде башен и ливанское благоухание одежд возлюбленной... Впрочем, может, и не удерживается, а это уже сам автор выданное электрическим помощником счёл перебором, решительно выделил курсором и уничтожил всю библейскую красоту. Но в любом случае заметно, что в творческом тандеме «автор и робот» второй участник время от времени берёт вверх. Например, явно вдохновившись текстом песни «Let my people go» начинает щедро, с каким-то электроупорством сыпать выражениями «мой народ» и «твой народ»: 

«В былинах моего народа не раз встречались персонажи, проводящие время на печи».
«Я вглядывался с малых лет в лица моего народа и не мог его понять».
«Я хоть и не знал тогда России, не знал толком её народа...».
«Может, поэтому ваш народ так часто обвиняли в любви к золоту».

Кроме того, у робота странные представления о мире людей, об их хозяйственных постройках и о значении слов. Он, не стыдясь и не скупясь, обогащает читателя новыми смыслами:

«Я рос в теплице маленького города на краю области в паре часов езды от Петербурга. Среди панельных домов, среди природы, зеленевшей строго на три летних месяца, а потом ежесезонно менявшей свою палитру — серая осень, ледяная зима, сырая весна». 

А что, нормальная такая «теплица». Все теплицы именно так и устроены — в них чуть-чуть тепло, а в основном не очень, это каждый знает. А кто раньше не знал — теперь просветился. Или вот я раньше не ведал, что палитра бывает серой, ледяной и сырой, а теперь знаю. Слава роботам! На теплицах с палитрами робот-самописец не останавливается, раскочегаривается и начинает пуще прежнего пародировать ведомственные протоколы: «Ну и, конечно, с подростковых лет отдых жителей моей северной страны не обходился без алкоголя или каннабиноидов с химическими примесями». Однако тандем «автор и робот» не так прост, как кажется. На этой же странице, не иначе как под воздействием упомянутых веществ, он порождает по-настоящему шедевральную фразу искусственного творчества: «А мир заброшек, запоев, дыма заводов, бабушек в платках, покрывающих своим присутствием улицы, пройдёт». 
Куда там падающим старушкам Хармса! Вот где градус литературной крепости! Жаль только, что мир улиц в бабушках, покрывающих своим присутствием платки и платков в улицах, покрывающих своим присутствием бабушек, пройдёт... Потом действие химических примесей тандем слегка отпускает и на него нападает вялое безразличие, о чем читателю монотонно сообщается в таком виде: 

«Никаких эмоций от получения аттестата и завершения школьной поры я не испытал. Не было ни тоски, ни печали. Просто посетил ряд ужасных мероприятий в виде последнего звонка и выпускного, где юные пили и под синтетическую музыку с мотивами девяностых дрыгались и прощались со школой».

Ей-богу, если озвучить этот фрагмент синтетическим голосом робота из детского фильма, то текст вообще заиграет железной палитрой! А заодно и читатель начнёт дрыгаться и прощаться. Не один я восхищаюсь электромеханической красотой слога книги — мои восторги полностью разделяет сама редакция «КПД», которая даже горделиво вынесла на четвёртую сторонку книги вот эту сияющую литературным даром фразу: «В метрополитене мы разлучились на станции, где ветки разного цвета сплетались. Остаток движения по синей ветке я сидел один...». Остаётся лишь пожалеть, что дело происходило в Петербурге, ведь случись разлучение героев в Москве, авторская палитра могла бы заиграть дополнительно: «В метрополитене имени В.И. Ленина, транспортном предприятии, связанном с повышенной опасностью, мы разлучились...» и далее по тексту — про ветки, потом ещё раз про ветки, ну, и про остаток движения...

Помимо кудряво-библейской девушки из не его народа, у главного героя есть ещё девушка из его народа по имени Алина и с венами под глазами. А так же в тексте мелькнёт проститутка, похожая на Алину, но которую зовут не Алина, а наоборот, Светлана: «Она чем-то была похожа на Алину. Лицо и глаза очень похожи. Не было только вен под глазами». 
Всех трёх девушек герой занудно и однообразно пытает воздержанием. Знойную еврейку, у которой есть жених, он заставляет распивать алкоголь и знакомит с основами субкультуры куколдизма: «После ужина мы лежали в обнимку на этом же диване. Мы не целовались уже несколько лет. Хотелось бы. И тебе, и мне. Но ты без пяти минут чужая супруга. Нам нельзя». 
Время от времени градус литературной крепости, а с ним и уровень измывательств над девичьими чаяниями повышаются: «Мы лежали на одной кровати. Я пытался уснуть, а ты увлечённо просматривала новостную ленту на планшете. Я старался чуть отдалиться от тебя на кровати, чтобы между нами было приемлемое расстояние и чтобы у нас не было даже случайного тактильного контакта».
И потом, уже на фронте, герой с наслаждением вспоминает: «О той ночи, что мы провели вместе. Такой невинной. Чистой и красивой. Обнимая тебя, чувствуя биение твоего сердца, осматривая тёмную комнату...»
Еврейской же девушке после бесплодных ожиданий остаётся лишь с воистину животной суетливостью заедать полученный стресс: «Наверное, ждала, когда я потянусь к губам и поцелую тебя. Я ничего не делал. Всё так же глупо смотрел и улыбался. Ты потребовала от меня, чтобы я купил нам мороженое. Ты быстро вылакала мороженое и перегрызла вафельный стаканчик». 
Венозной Алине тоже приходится нелегко. Хотя ей иногда достаются поцелуи, но в остальном мучения выпадают всё те же, да ещё и протокольно задокументированные, будто показания импотента-кардиомана: «Мы вместе ели. Смотрели кино. Обсуждали книги. И всё оканчивалось тем, что один-два часа у нас оставался на то, чтобы вместе лежать. Она всегда лежала справа от меня. Головой она упиралась в сгиб моей правой руки. А левой рукой я опоясывал ей живот. <...> Нравилось её сердцебиение».
А вот платной Светлане не повезло больше всех — герой заставил несчастную девушку пониженной социальной ответственности держать его за руку и слушать: «Про окоп, вырытый консервной банкой. Про то, как мне страшно. Про звуки канонад. Про мины. Про танки. Про глаза мертвецов. В какой-то момент Светлана не выдержала и спросила: "Мы будем заниматься сексом?" Я ответил, что не будем. Уснул в её объятиях». 
Сердцебиение Светланы осталось без внимания, и утром сослуживцы героя «усаживали её на такси», а жрица любви безудержно плакала, поясняя, что ехала заниматься сексом, а ей ничего, кроме души, не потрогали. 

На этой душевной и целомудренной ноте и мы закончим трогать «любовную часть», забудем пародийные страдания молодого робота-самописца Вертера и обратимся к той части, которая, по-видимому, и ошарашила Евгения Николаича Прилепина. Тем более, судя по всему, только её литератор и читал, и то не в книге, а в виде тех самых заметок в интернете, о которых он говорил. 
Сразу необходимо заметить — скорее всего, в отличие от провальных любовных, военные эпизоды книги написаны человеческой рукой. И возможно, рук этих было больше одной пары. Одни руки живописали сцены военного быта и делали это пугающе достоверно. Другие руки, очевидно, приданные в помощь, пускались в вызывающие недоумение фантазии на военную тему. Например, прописывая вот такую сцену: 

«Местные жители сидели на крыльцах своих домов и молча наблюдали за нашими действиями. Мы думали, ещё один дом пройдём, и там будут враги. На окраинах деревни разносились очереди автоматов и пулемётов. Артиллерия почти не работала».

Что там можно разглядеть через забор, да с крыльца украинского дома, который часто расположен в глубине двора и крыльцо которого обычно не выходит на улицу — хороший вопрос. Впрочем, может, именно в том районе, где сражается герой, как-то иначе устроен сельский быт. Это возможно. Однако предположить, что люди будут сидеть на крылечках под звуки очередей и хоть и почти не работающей, но всё же работающей артиллерии — затруднительно.
Удивляют и такие утверждения, как: «вражеский наводчик закидывает мину в ствол». Впрочем, возможно, таковы новые реалии боевых действий, и функции заряжающего на себя теперь берут наводчики. Не берусь утверждать, что ошибка, хотя смотрится это в тексте странно. Но в целом уже сам факт, что роботизированной протокольности в языке «военной части» намного меньше по сравнению с частью «любовной», весьма радует. А вот содержание вызывает совсем другие чувства и ощущения. И лучше всех «военную часть» книги охарактеризовала журналистка Анастасия Миронова, уложившись в полтора десятка слов: «Пьяные укурки без бронежилетов, касок и выплат копают окопы консервной банкой и висят по дыбам “на подвале”».
Возразить тут решительно невозможно. Описываемый период — осень 2022 года, время нашего тяжелейшего отступления из Харьковской области — подается именно в таком ключе, со многими подробностями. Отвратительная экипировка, наплевательское отношение к личному составу, полный бардак с обеспечением, в том числе и с денежным содержанием, воровство, пьянство и наркомания, лютость военной полиции, пытки и издевательства над своими же военнослужащими — всего этого в «ошарашивающем романе» накидано столько, что лопатой не разгрести, не то что в рецензии разобрать. Тем более, при разборе полагается цитировать, а делать это нет никакого желания. Не потому, что нет веры автору/авторам. Любой даже просто служивший «срочку» прекрасно знает, что армия это всего лишь срез, или, как сформулировал еще М. Фрунзе, «сколок общества». Идею построения идеального общества мы отменили много десятилетий назад, так что сейчас имеем то, что имеем. И о том, что война это не только мудрое планирование и гром победы, но и жуткий бардак, страшные потери, нечеловеческие условия и горечь поражения — написано огромное количество книг. В том числе и Ремарком с Селином, разумеется. Да и нашими писателями тоже. Здесь позволю себе процитировать друга и коллегу, журналиста и литературного критика Льва Рыжкова. Вот что он говорит в рецензии на другую книгу серии «проза об СВО»: 

«Возможно, это всё и правда. Тут судить не нам. Но это всё те же “Прокляты и убиты” — не самое оптимистичное произведение о войне... Только перед нами “Прокляты и убиты” в современных реалиях. Но примерно с тем же зарядом оптимизма. Я ничего не имею против окопной правды. Но есть один нюанс. Она должна звучать только после войны. Тут ничего личного.
Вот посмотрите сами: какая мать отпустит сына на фронт, прочитавши такое? Да никакая. Ни одна на свете жена не отправит туда, к крысам и заградотрядам, мужа. Да и сам потенциальный храбрец-доброволец, впитав в себя лауреатскую книгу, скажет, скорее всего: "На фиг надо!"
Во время войны нужен “Василий Тёркин”, нужно героическое “Падение “Чёрного ястреба””, нужен “Александр Невский”, в конце концов. Необходимы книги, которые пробудят в юнцах отвагу, жажду сражений. Которые убедят матерей и жён перебороть свой страх и благословить детей/мужей на победу. А не те, которые пугают. Понимаете? Только так. Иначе невозможно.
Вон, в Америке во время войны сняли “Апокалипсис сегодня”. И подорвали дух целого поколения. В результате из Вьетнама пришлось с позором уходить. Американцы этот опыт усвоили, поняли, что война — не поле для творческих экспериментов. И теперь даже из поражений рисуют виктории. То же “Падение “Чёрного ястреба”” тому примером.
Жёсткая окопная правда — это ведь удел проигравших. “На Западном фронте без перемен” написано солдатом проигравшей армии. “Прокляты и убиты” писались в 1992 году, когда Россия отдала почти все завоевания великой войны. И конечно, ветеран Астафьев спросил себя, — а за что же он тогда воевал? И написалось, что написалось. Так что, по сути, Виктор Петрович тоже чувствовал себя солдатом проигравшей армии». 

Добавить к этому нечего. Разве что поправлю коллегу — «Апокалипсис сегодня» сняли в 1979 году, через четыре года после проигранной войны. Но выводы — да, сделали. Теперь только героическое, ибо воевать приходится постоянно, повсюду и много. Упомянутая выше журналистка Анастасия Миронова задаётся логичным вопросом: «Кто и зачем в феврале 2026 года, когда армия, какие бы она ни испытывала трудности, побеждает, написал книгу о развале и деморализации армии, где пытают собственных солдат?». И дополняет обращением к руководству редакции «КПД»: «Просто выйдите к стране и скажите: зачем вы эту книгу в 2026 году выпустили? С какой целью?»
Ибо господа из «КПД» сами, своими пухлыми ручками вручают в когтистые лапы противника настоящий для него подарок и козырь — официально одобренное и изданное у нас свидетельство от очевидца и участника. Не использовать такое в информационной войне — быть дураком и себя не уважать. А противник наш вовсе не таков, и это очевидный факт. Даже в фильмах забугорных часто звучит известная фраза: «Всё, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас...».
Разумеется, руководство «КПД» вопросы журналистки Мироновой игнорирует. Но такое складывается ощущение, что эта книга — очередная идеологическая диверсия от редакции «КПД». И складывается ощущение, что это ощущение вовсе не ощущение. Ладно — тексты читать и редактировать они не умеют, что давно уже всем стало ясно (чудовищный прохановский роман «Лемнер» тому яркий пример). Но теперь выясняется, что даже полицейские боевички ничему горе-редакторов не учат. Поверить в то, что в «КПД» сидят необучаемые слабоумцы, которые действительно об уголок <стукнулись>, не хочется. Верить же в то, что там засели люди с весьма мутными целями — совсем противно. Уж лучше — об уголок.
Но есть ли в «Добровольце» хоть что-нибудь хорошее? К счастью, да. Именно потому что о боевых действиях писал не робот, а человек, в тексте проскальзывают удивительно точные, человеческие наблюдения, которые фиксируются скупым, но подходящим обстановке языком: 

«Пока где-то вдалеке работал вражеский миномёт, мы встали в полукруг возле костра. Ложками, ножами и вилками забирали пищу из общего котла и обсуждали что-то мирное».
А вот эту фразу можно было бы вынести на заднюю сторонку обложки, вместо графоманского буквовыделения про ветки метрополитена и остаток движения: «Даже если раненый молчит, у него обязательно приоткрыт рот, а в глазах — боль».

Но таких фрагментов на всю книгу наберется едва ли с полдюжины и общего положения они не меняют. А нелепая, пафосная концовка о якобы любви к Родине смотрится настолько искусственно, что становится неловко за Минина и (или) его редакторов. Потому что этой концовке предшествуют неоднократные откровения героя об отношении к Родине. Равно как и мысли об отношении Родины к нему самому:

«Почему-то холодно было внутри от вида Родины. Она казалась холодной и неприветливой. А может, всегда была такой. Мне не дали отдыха, не дали отпуска. Но и отправлять меня за ленту почему-то не хотели. Моё тело за неделю пережило перемещения из Подмосковья в Курск, из Курска во Владимирскую область. Я осматривал пространство своей страны, заглядывал ей изредка в глаза. Почему-то родная мать, которую я так любил, вдруг стала злой мачехой, воняющей водкой, потом, мазью берцев, соляркой и порохом».
<…>
«...что мне моя страна опять скажет? Обнимет, поцелует в щёку или же снова скрутит меня и потащит в подвал? Но я уже не ждал от неё благодарности. Уж слишком она жестокая тётка».

И вдруг в самом конце текста перед нами — кульбит, будто цирковой артист решил поразить публику номером под названием «Переобувка в воздухе». Минин вдруг выдаёт пассаж в духе старого советского анекдота про показ слайдов о любви, — мол, на лекции слайды показаны будут, но не о любви мужчины и женщины, а о любви к Родине: «Я хотел написать любовное письмо, и любновое письмо у меня получилось. Но не о любви к тебе. А о любви к Родине. В самом широком смысле».
Нет, дорогой автор, не льстите себе — подойдите поближе. Ничего у вас не получилось. Публика не дура, её дешёвым трюком, да ещё неудачно исполненным, не провести. Память читателя не столь плоха, как у вас самого. Читатель помнит, что злая и вонючая Родина-мачеха была на странице 334, а слишком жестокая тётка-страна — неподалёку, на 349. И там же, на 349 странице вдруг разверзаются некие широкие смыслы любви, да всё к той самой особе. Пусть так, согласится читатель. Любовь — это всегда хорошо. Но тот же читатель имеет право спросить: а что случилось-то, с чего герой так неожиданно прозрел, возрос над собой и просиял любовью? И как соотнести заявку на любовь с названием, где белым по чёрному о том, что это всё не о любви? Автор, дай ответ! — не даёт ответа. А раз в книге ответа нет, то приходится искать его вне текста.
«Слишком топорно, гвоздями “соткой” приколочен к основному тексту пафосный и пошлый финал... Это несколько обескураживает, хотя позже и находит понимание, что эти финальные строки всего лишь индульгенция в надежде обелить крамолу, излитую ранее» — метко заметил писатель Даниил Туленков, автор книги «Шторм Z». Книги, действительно ошарашившей читателей. Книги, в своё время не пропущенной подприлепинским междусобойчиком даже в длинный список премии «Слово» — хотя издательство «Яуза», где книга вышла и неоднократно переиздавалась, подавало заявку. 
Тот же междусобойчик теперь, после замечания Туленкова о слабости книги «Доброволец», не нашел ничего лучше, чем обвинить его в зависти к молодому талантливому автору Минину. Ну да, это именно так и бывает — Туленков, книга которого вышла суммарным тиражом 27 000, просто обязан завидовать автору книги, выпущенной тиражом в целых две тысячи экземпляров. 
Иное дело — Евгений Николаич Прилепин. Величина. Глыба. Он точно никому из молодых и талантливых не завидует, ему по статусу не положено. Но всегда поддерживает того, кого поддержать сочтёт нужным. Вот, например, ранее он рекомендовал творение мадам Яхиной:

«Чисто по-человечески это просто хороший роман. Убедительный, серьёзный, глубокий... Первое место “Зулейхе...” присуждено совершенно заслуженно. Таких писателей, как Гузель, для меня в этом году нет. Всем советую прочесть». 

Потом прошло лет пять, и Евгений Николаич о своей рекомендации напрочь позабыл. На беду, вышел сериал по мотивам глубокого и убедительного романа. Отсмотрев пару серий, ваш покорный слуга выпучил глаза и принялся за чтение литературной основы — тем более наткнувшись при поиске текста на такую рекомендацию мэтра. Итогом была подробная рецензия, зачин которой («Эту книгу меня уговорил прочесть литератор и публицист Захар Прилепин») практически совпадает с зачином рецензии настоящей. Так как пришлось на примерах из текста высветить постыдные глупость, неумелость и откровенную враждебность буквовыделения «писателя Гузель», к мэтру-рекомендателю у публики появились вопросы. Но мэтр, как уже было сказано, забыл про всё былое и честно признался в своем блоге: 

​

Тут мы видим, что проблема всё та же — литераторы, что состоявшиеся, что начинающие, почему-то уверены, что у читателей память такая же плохая, как у них самих. Когда Евгению Николаичу предъявили его хвалебный отзыв, пост пришлось срочно подправлять: 

​

Сделаем вид, что верим. Сначала «убедительный, серьёзный, глубокий, всем советую прочесть», потом «я не читал», потом «читал половину» и «обязательно прочту». С тех пор еще лет пять прошло. Видать, яхинский роман и впрямь очень глубокий, и Евгений Николаич до сих пор другую половину дочитывает. Остаётся предположить, что роман Минина «Доброволец. Письма не о любви» мэтром читался по этому же принципу, в народе зовущемся «на полшишечки». И редактировался роман в редакции «КПД» точно так же. Отсюда и «собственные Ремарки с Селинами» в рекламных текстах.
Читающая публика и тут показала себя на высоте — не клюнула на приманку, но обнаружила более близкий отечественный аналог. «Новый Кондратьев!» — таково содержание некоторых отзывов на различных литпорталах. Действительно, есть схожие места в текстах писателя советского времени Вячеслава Кондратьева и современного автора Кирилла Минина. В основном это касается описаний плохо налаженного быта, горечи от неоправданных потерь и крепко засевшей обиды от ощущения себя расходным материалом. Но одного общего взгляда мало. Мысли надо в литературе ещё и уметь оформлять, выражать их художественными средствами, а не убогим канцеляритом пополам с косноязычием и плохими пародиями на Гашека с Хармсом. Вячеслав Кондратьев, автор «Сашки», литературным талантом обделён не был. Жаль, разменял его впоследствии даже не на тридцать сребреников, а на пару-тройку тусклых медяков антисоветчины в своем последнем и самом слабом произведении «Искупить кровью». А в жизни и вовсе дошёл до того, что радостно приветствовал как крушение страны в 1991 году, так и развал армии. Вот только радость такого предательства страны, за которую когда-то воевал, недолгой была — через два года, в 1993 году, Кондратьев застрелился в своей московской квартире. 
Будем искренне надеяться, что автор под псевдонимом Минин — вовсе не новый Кондратьев. Пусть он остаётся самим собой и обязательно живым. Пусть возвращается с победой настоящей, военной. Пусть судьба отведёт ему достаточно времени и сил на осмысление опыта и написание действительно хороших книг. Пусть рядом с ним будут те, кто читает его тексты полностью и отзывается о них нелицеприятно. Пусть автор будет стоек к неудачам, в том числе и литературным, и сделает правильные выводы. 

Кто-нибудь скажет: «Да ведь человек воюет — когда ему красоту слога и глубину текста оттачивать...». И будет прав, конечно. На войне написать книгу — это уже подвиг. Беда только в том, что именно книги у Минина и не получилось. Предположу, что во многом неудача постигла автора потому, что связался не с теми. С «полшишечниками» и кое-какерами, чьим советам поддался и доверился. А творить надо было только так, как единственно возможно в литературе — сердцем, душой выходя за пределы себя и своего текста. И делать это исключительно самому, и только тогда, когда сам поймёшь, что готов.
В начале этой получившейся большой по объёму рецензии было сказано похвальное слово в адрес автора за попытку возрождения жанра эпистолярного романа, пусть и неудачную. Хорошо уже то, что она состоялась.
Почти в каждой семье хранятся подлинные артефакты эпистолярного жанра — письма с фронтов ещё той, Великой Отечественной войны. Войны народной, отпечатанной в нашем сознании и в наших сердцах навсегда. Письма-исповеди, каждое из которых могло быть последним, предсмертным обращением к самому дорогому для пишущих — своим родным, близким, и своей Родине. 
А были ещё и неотправленные письма. Одно из них — известное нынче многим письмо, найденное спустя годы после войны в обнаруженном под Вязьмой танке. На месте механика-водителя оказались останки младшего лейтенанта. А в его планшете — вот это письмо: 

«Здравствуй, моя Варя!
Нет, не встретимся мы с тобой.
Вчера мы в полдень громили еще одну гитлеровскую колонну.
Фашистский снаряд пробил боковую броню и разорвался внутри.
Пока уводил я машину в лес, Василий умер. Рана моя жестока.
Похоронил я Василия Орлова в березовой роще. В ней было светло.
Василий умер, не успев сказать мне ни единого слова, ничего не передал своей красивой Зое и беловолосой Машеньке, похожей на одуванчик в пуху.
Вот так из трех танкистов остался один.
В сутемени въехал я в лес. Ночь прошла в муках, потеряно много крови.
Сейчас почему-то боль, прожигающая всю грудь, улеглась и на душе тихо.
Очень обидно, что мы не всё сделали. Но мы сделали всё, что смогли. Наши товарищи погонят врага, который не должен ходить по нашим полям и лесам.
Никогда я не прожил бы жизнь так, если бы не ты, Варя. Ты помогала мне всегда: на Халхин-Голе и здесь.
Наверное, все-таки, кто любит, тот добрее к людям.
Спасибо тебе, родная! Человек стареет, а небо вечно молодое, как твои глаза, в которые только смотреть да любоваться. Они никогда не постареют, не поблекнут.
Пройдет время, люди залечат раны, люди построят новые города, вырастят новые сады.
Наступит другая жизнь, другие песни будут петь.
Но никогда не забывайте песню про нас, про трех танкистов.
У тебя будут расти красивые дети, ты еще будешь любить.
А я счастлив, что ухожу от вас с великой любовью к тебе.
Твой Иван Колосов.
25 октября 1941 г.».

​

Вот так предки писали письма. Без кокетства — о любви или не о любви. Писали о самом главном и важном. Поэтому и победили. Не «собственных Ремарков и Селинов», которые про пиво по сто рублей за ноль пять, про старушек, покрывающих своим присутствием да про солдата со ржавым автоматом, ждать надо. Своих ищите. Настоящих. А не можете новых Симоновых отыскать — ищите Иванов Колосовых. Они умеют письма писать. Только пусть остаются живыми.

​