Учителя и школьники осаждённого города. Часть 3

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Посвящаю эти статьи памяти моих коллег, настоящих героев —
учителей блокадного Ленинграда и их учеников.

Были в блокадном городе Учителя, такие, как Александра Николаевна Миронова, учитель истории, которая, несмотря на усталость и истощение, за несколько месяцев, обходя квартиры, нашла около 140 детей, оставшихся без родителей, и переправила их в детские дома. Городской транспорт не ходил, малышей нужно было везти на санках, а по лестницам нести на руках, многие ходить ещё не умели или уже не могли… Для поиска ставших сиротами детей были организованы специальные санитарные комиссии, основным составом которых были подростки. Они обходили квартиры, нередко обнаруживая детей рядом с телами их умерших родителей, и доставляли малышей в детские распределительные приёмники.
С января 1942 г. городу пришлось организовать новые детские дома, их число выросло до 98, детей принимали круглосуточно. Педагоги и директора неработавших школ становились сотрудниками детских домов, в которые приняли 30 тысяч сирот. Большинство этих маленьких ленинградцев было спасено и затем переправлено на «Большую землю». Очень тяжёлым было положение тех подростков, которые остались без родителей в 14-15 летнем возрасте. Их уже не принимали в детские дома, и они оставались один на один с голодом, холодом и всеми ужасами блокадного города. Подростковый бандитизм, нападения на людей около булочных с целью отнять у них хлеб становились частым явлением. Беспризорных подростков определяли в ремесленные училища и ФЗО.
Тяжкие исторические испытания всегда выявляют истинную суть людей. Их мужество, чистоту, внутреннюю силу, достоинство, желание помочь другим. Выявляют они и скверну, трусость, предательство, подлость, которые могли таиться очень долго в человеке, малозаметные прежде для окружающих… Мы знаем не только о таких, как Александра Миронова, но и о некоторых руководителях детских домов в Ленинграде, которые вымогали у родственников своих воспитанников (если таковые ещё были живы) ценные вещи, которые именовались «взносами» на питание детей…

За водой

В блокадном городе работали детские сады. Почти все они являлись круглосуточными. Воспитатели и нянечки фактически жили на работе, лишь иногда бывая дома. Дети находились в детских садах постоянно, изредка имея возможность увидеть родителей, которым нужно было работать. Будущая известная артистка балета, а пока лишь маленькая девочка из блокадного города, Людмила Коротеева-Мельникова вспоминала о самоотверженности воспитателей, буквально спасавших детей.
На всю жизнь врезался ей в память эпизод, как она лежала на диванчике на застеклённой веранде. Началась бомбёжка, взрывы, надо было вставать и бежать. А сил встать уже не было. Воспитатель подхватила её и, чудом лавируя среди брызг лопающегося стекла и осколков снарядов, вынесла в соседнюю комнату. С маленькими детьми было, естественно, совсем тяжело, что делать с крохами, не умеющими ходить, если начинается бомбёжка или обстрел? Поэтому многие ясли располагались непосредственно в бомбоубежищах. Так, например, были оборудованы ясли в бомбоубежище, устроенном в подвале Государственного музея истории религии Академии наук СССР, другие — в подвалах Казанского собора.
Дети рождались в блокадном городе даже в 1942 году. Естественно, больше всего родилось в январе — 4 154, это были дети, зачатые ещё до войны. Меньше всего родилось в ноябре 1942 года — 37 человек. Вот уж действительно блокадные дети… Остаётся только восхититься мужеством их матерей. Продуктовый паёк беременным выдавали по нормам рабочей карточки. За 4 месяца до родов полагался ещё дополнительный паёк. Этого было, к сожалению, абсолютно недостаточно…
Во второй половине 1942 года появилась возможность выдавать беременным женщинам пол-литра молока или кефира в день, в 1943 добавили сухофрукты, овощи, ещё хлеба, масла, сахара. В роддомах пытались, как могли, спасти женщин и новорожденных. Было обеспечено для матерей трёхразовое питание: в крошечных дозах, но выдавались отварное мясо, сливочное масло, сыр, суп на мясном бульоне. К сожалению, ужасные условия, в которых протекала беременность, не могли не сказываться: около половины малышей рождались недоношенными, и многие умирали практически сразу, не дожив до следующих суток. Среди тех детей, кого матерям удалось доносить до положенного срока, умирало лишь 12 %. А потом новорожденных надо было чем-то кормить. Молока у многих измождённых матерей не было. Вскармливали детей на основе препаратов, изготовленных из сои и разработанных непосредственно в блокадном городе. Ленинградские учёные изобрели 14 рецептов соевой смеси для новорожденных! В целом, за 1942 год в Ленинграде родилось 13 677 детей, а умерло 492 000. Ужасающие цифры…

Дети блокадного Ленинграда, 1942 год

Некоторым школьникам выпало на долю выполнять страшную и скорбную миссию. Например, К. Телешова вспоминала, что в лютую зиму 1941—1942 гг., будучи ученицей выпускного класса школы, по поручению комсомола обходила вместе с одноклассниками дома, расположенные близко к школе. После уроков нужно было осматривать квартиры (в блокадную зиму двери в домах никто не запирал) и выносить умерших детей, чтобы захоронить их: 

«В одной из комнат в полумраке коммунальной квартиры на кровати вместе с матерью лежал мальчик лет трёх. Оба были мёртвыми, но мать так сильно обняла своего ребёнка, что я не сразу смогла взять его на руки — пришлось буквально вырывать тело из её застывших рук».

Вспоминается и страшный рассказ из дневника Тани Савичевой, как старшая сестра, умирая на руках у другой, просила достать ей гроб (что было очень трудно по тем временам), «иначе земля попадёт в глаза…». Между тем, школа жила. Занятия возобновлялись для 7-10 классов. Из сотен учеников в классы пришли десятки. Уроки длились не более чем 20-30 минут. Чернила в баночках промерзали полностью, до дна, дети их отогревали за пазухой. Невероятно трудно было писать на доске: при минусовых температурах в школьных помещениях руки костенели даже в варежках. Академик Д. Лихачёв писал в своих «Воспоминаниях» о том, как леденящий холод пронизывал тело насквозь… Он вспоминал:

«Человеческий ум умирал в последнюю очередь. Если руки и ноги уже отказались тебе служить, если пальцы уже больше не могли застегнуть пуговицы пальто, если человек больше не имел никаких сил закрыть шарфом рот, если кожа вокруг рта стала тёмной, если лицо стало похоже на череп мертвеца с оскаленными передними зубами — мозг продолжал работу. Люди писали дневники и верили, что им удастся прожить и ещё один день». 

Поражает дневник пятнадцатилетнего Миши Тихомирова. Сила духа и жажда знаний не покидает даже во время голода: мать Миши достала у знакомых остатки хорошего микроскопа, о котором Миша сообщает, что он, вероятно, изготовлен в Лондоне, и мальчик собирался, добавив в него детали от своего старого, худшего по качеству инструмента, заниматься дома. Собрав микроскоп, Миша хотел изучать микроорганизмы, которые сосуществовали рядом с людьми в блокадном городе.
Холод был таким же мучителем ленинградцев, как и голод. Анна Власова вспоминала, что люди и сидели, и спали, не раздеваясь, прямо в зимнем пальто, «и я не думала, что когда-нибудь его сниму». Вопрос добычи дров, как и еды, стал вопросом жизни и смерти. Топлива катастрофически не хватало. На начало сентября 1941 года запаса дров в осаждённом городе имелось на 18 суток. В октябре пытались организовать добычу дров в не захваченных немцами пригородах, но из-за слабой организации работ пользы оказалось мало. 
С конца декабря было принято решение разбирать на дрова деревянные жилые дома, как в самом городе, так и в пригородах, жителей оттуда переселяли в другие помещения. Лера Игошева писала, как она с отцом ходила за дровами. На складе они получили право на вывоз 1.5 кубометров дров. Люди должны были их грузить и вывозить сами. Дорога пешего пути до склада занимала час. Дрова приходилось везти на детских маленьких неудобных саночках. Полозья застревали в снегу, который некому было убирать. В самом начале пути они выбились из сил, часть дров пришлось оставить, иначе истощённым людям двигаться было невозможно. А на следующий день нужно было повторить то же самое. К санкам пришлось приделать лыжи, и таким способом как-то дело двигалось. На третий день у Леры не осталось сил. Папа ходил один. Эти 4 дня походов за дровами Лера назвала «героическими»… Отапливать в квартире несколько комнат было чрезвычайно сложно, да и печки-буржуйки были далеко не у всех, ленинградцы старались сгрудиться в одну-две комнаты по многу человек. Боря Капралов упоминает, как в комнате 30 кв. м у них живут 16 человек из пяти семей…
Уже в сентябре 1942 года для заготовления дров была проведена мобилизация жителей города: мужчин от 16 до 55 лет и женщин от 16 до 45 лет. Разбирались деревянные дома, рубили лес. Также осаждённые ленинградцы вели разработки торфа в незахваченных окрестностях города. Топливо завозили и по Дороге жизни: уголь, мазут, керосин, автобензин. В очередях, чтобы отоварить продуктовые карточки, надо было на морозе отстаивать часами. Из дневника Юры Рябинкина: 

«Люди встают в 4 часа утра, стоят до 9 вечера по магазинам и ничего не достают. И больно, а ничем не поможешь».
<…>
«…в рукопашной схватке в огромной тесноте, такой тесноте, что кричали, стонали, рыдали взрослые люди, удалось ценой невероятных физических усилий протискаться, пробиться без очереди в магазин…» 

Кроме хлеба, по продуктовым карточкам полагались и другие продукты: крупы, жиры, сахар, мука, яичный порошок… В мизерных количествах, но всё же полагались. Отходив полдня по городу, многие возвращались ни с чем: продуктов даже по карточкам часто не хватало. По очередям приходилось стоять прежде всего тем, кто не шёл на работу: иждивенцам, т.е. школьникам, старикам. Валя Петерсон пишет: «Мешают очереди за хлебом, приходится стоять и пропускать школу». А вот рассказ девочки из ленинградской коммуналки, ученицы Ксении Ползиковой-Рубец: «А почему вы не сделаете, как у нас? Мы ходим за хлебом всей квартирой, но по очереди. Каждый стоит часа два, затем его сменяет кто-нибудь другой... девять человек ходят по очереди за хлебом». 
Посчитайте, сколько же часов измождённые люди стоят на морозе, чтобы отоварить продовольственные карточки! И карточки надо было очень-очень беречь: могли украсть либо просто выхватить из рук прямо в очереди. Усталые, измождённые, потерявшие от слабости бдительность люди, особенно дети, могли их потерять. О трагическом моменте потери карточек мы нередко читаем в блокадных детских дневниках. Кто-то выжил, подделывая их. Коля Васильев в своём дневнике вспоминает знакомых, у которых умерла мать. Маленькую сестрёнку взяли в детский дом, а про мальчика Коля пишет: «Сергей остался дома. Он подделывал карточки, и этим он жил».

В первую зиму блокады известны случаи разорения оголодавшей толпой продуктовых магазинов. Только в январе 1942 года было арестовано 325 человек, нападавших на сотрудников службы снабжения или устраивавших погромы в продуктовых магазинах. За нападение с целью отнять хлеб или продуктовые карточки за зиму — весну 1942 года было арестовано 1 216 человек. Совсем немного для миллионного города…
Умолкло радио, люди остались без новостей, без вестей с фронта, ленинградцы стали ощущать себя оторванными от огромной, борющейся с врагом Родины. У многих детей уже умерли близкие, родители, братья, сёстры. Умирали учителя. Но школа продолжала учить и учиться. Ксения Владимировна Ползикова-Рубец вспоминала, как из обихода учеников исчезли шпаргалки, никто больше не подсказывал при ответах домашних заданий. Ученики вели себя предельно тихо, все вопросы дисциплины исчезли сами собой. При этом ребята учились с максимально возможной отдачей, по-настоящему, никто не получал плохих оценок и почти никто — посредственных. «Вот каково мужество детей!». Майя Бубнова пишет о себе и своей подруге Тане в январе 1942 года, как им хочется, невзирая ни на какие трудности, учиться и успешно окончить учебный год на отлично, и поддерживать других ребят, и потом работать, помогая своей Родине.

Паровоз везёт муку по трамвайным путям, 1942 год

25 января 1942 года был одним из самых тяжёлых дней для ленинградцев. Подача электричества прекратилась, из-за этого отключили водопроводную станцию. Оставшиеся без воды хлебозаводы перестали выпекать хлебный паёк. Мороз в этот день был минус 39º, происходили аварии водопровода и канализации, из прорванных труб улицы заливало водой. Трамваи стояли уже давно…
В конце января опять прибавка хлеба, выдавали также немного крупы и сахара. Естественно, выжить на этом было невозможно. Одна из воспитателей детдома № 38 вспоминала, как ей было тяжело видеть детей за едой, как они крошили хлеб на малюсенькие кусочки и прятали их по спичечным коробочкам… Ели всё, что только было возможно. И что раньше казалось невозможным… Ксения Владимировна пишет, цитируя свою ученицу Валю Петерсон: 

«Я теперь отлично понимаю, что такое голод. Раньше я себе точно не представляла этого ощущения. Правда, меня немного тошнит, когда я ем мясо кошки, но так как я хочу есть, то и противное кажется вкусным».

Некоторые пытались заменить название пищи, приготовленной из кошачьего мяса, чтобы, видимо, обмануть психику. «Жалко, что в мой день рождения не было кролика (так мы условились называть кота)», — пишет Алла Киселёва. Из записей Елены Мухиной:

«Как всё удивительно одно за другое зацепляется. Если бы мы не зарезали нашего кота, Ака умерла бы раньше, и мы бы не получили теперь эту лишнюю карточку, которая теперь, в свою очередь, спасёт нас. Да, спасибо нашему котоше. Он кормил нас 10 дней». 

Теперь кошки исчезли с улиц блокадного города. Такая же участь была и у ленинградских собак. Валя Петерсон говорит о своей любимой собаке Сильве: «Одна надежда, придётся засолить Сильву. Её надолго не хватит, а мне её жалко». А потом: «Мою бедную Сильву украли и съели. О кошках сейчас говорят как о лакомстве (но, увы, их нет)». Но были семьи, где своих домашних любимцев сберегли, несмотря ни на что. Таким легендарным животным стал, например, кот Максим, Макс. Он родился в 1937 году и прожил немало — 20 лет, пережил всю блокаду. Был он любимым питомцем в семье ленинградки Веры Николаевны Вологодиной, Члены семьи рассказывали, что, когда они уходили из дома, то закрывали кота в маленькой комнате. Жил у них и умный попугай Жак, которого ласково называли Жаконя. В довоенное время попугай и пел, и говорил. Когда настал голод, на охотничье ружье на рынке сменяли семечки, но когда они были съедены, птице пришлось худо. Кот тоже был чуть живой — шерсть лезла, когти даже втянуть, бедолага, не мог, мяукать уже не было сил… Однажды, видимо, забыли закрыть дверцу в клетку к попугаю: 

«В иное время случилась бы драма. А вот что увидели мы, вернувшись домой! Птица и кот в холодной комнате спали, прижавшись друг к другу. На дядю это так подействовало, что он перестал на кота покушаться…» — После прорыва блокады кот стал любимцем школьников, которые приходили на «экскурсии» в семью Веры Николаевны, чтобы посмотреть на кота- счастливца.

Выжили и две цирковые собачки артиста Ивана Наркевича, весной 1942 года он начал с ними обходить школы и садики, вызывая столько радости у ребятни… Иногда с домашними животными случались настоящие чудеса. Школьница Таня Вассоевич осталась после гибели брата и мамы в ленинградской квартире совершенно одна. С замёрзшим аквариумом, превратившимся в ледяную глыбу, и вмерзшими в лёд золотыми рыбками. А весной, когда аквариум оттаял, одна рыбка ожила и вновь стала плавать!
Хорошо, если приходилось есть только собак и кошек... Крыс, обычно, не трогали, хотя при отсутствии кошек они расплодились в большом количестве. Даже во время голода блокадники избегали употреблять их в пищу, справедливо считая рассадником болезней. Ленинградец Владимир Морозов рассказывал, как наблюдал жуткое зрелище: серая лавина огромных жирных крыс (они не голодали, всюду валялись трупы) двигалась на водопой к Неве. Если на пути крыс попадался истощённый человек, его ждала смерть. Морозов вспоминал, как в громкоговорители на заводе объявляли: «Осторожно! Крысиный водопой!» С крысами пытались бороться всеми доступными методами: травили, давили техникой, были созданы специальные бригады для борьбы с грызунами. Всё оказалось тщетно. Расплодившиеся крысы угрожали не только уничтожить убогие продуктовые запасы, но и занести эпидемию чумы.
Уже весной 1943 года, после прорыва блокады, Ленсовет принял постановление о том, чтобы «выписать из Ярославской области и привезти в Ленинград 4 вагона дымчатых кошек». Именно эта порода считалась лучшими охотниками на крыс. Кошки опять пришли на улицы Ленинграда. И победили. Шестнадцатилетняя блокадница Катя Волошина даже посвятила им свои стихи: «Их оружие — ловкость и зубы. Но не досталось крысам зерно. Хлеб сохранён был людям!» — Уже после снятия блокады около 5 тысяч кошек из Сибири было завезено для нужд Эрмитажа и других ленинградских музеев. В наши дни в Эрмитаже содержат около полусотни хвостатых ловцов. И у каждого кота есть специальный паспорт с фото!

Помимо голода и холода имелась ещё одна проблема: антисанитария. Очень трудно было добывать воду. Почти все городские бани встали в конце декабря, осталось лишь две работающие на весь город. Чтобы помыться, нужно принести воду. В городе создали водоразборные колонки, воду брали из прорубей, из разбитых труб. Майя Бубнова писала, как они, подобно папанинцам, живущим на льдине, целый день растапливают снег, а вода потом имеет запах гари, потому что снег напитался дымом из-за пожаров. Если воду носили из колонок, разбитых водопроводов, прорубей, её ещё надо было натаскать наверх, в квартиры. Людмила Коротеева-Мельникова, будущая артистка балета, поступившая в первый класс хореографического училища в блокадном Ленинграде, вспоминала, как они ходили с отцом-инвалидом за водой. 
В районе Петропавловской крепости была прорубь. На санках везли два бидона, в каждом помещался литр воды. У многих не хватало сил, чтобы вытащить даже такую небольшую ёмкость, не разливая воды, которая, естественно, выливалась и замерзала, покрывая наледью всё вокруг. Поэтому было очень скользко. Бывало, что люди прямо в проруби и погибали, так как не хватало сил вытащить бидон, и их затаскивало под лёд. И весной, когда лёд на Неве таял, по воде плыли трупы... 
При неработающей канализации и грудах нечистот — на улицах и во дворах расцвела антисанитария. От эпидемии спасали только лютые морозы. Расплодились вши, обитавшие в швах одежды. Как мечтала одна юная ленинградка, «прогладить бы эти швы утюгом», но у многих и такой возможности не было…
Главное средство отопления жилых помещений — это маленькие печки, прозванные «буржуйками» за свою прожорливость. Топили их всем, чем возможно, при дефиците дров: мебелью, книгами… Подогрев воду и, скупо расходуя, приходилось мыться в промёрзших комнатах. Ксения Владимировна вспоминает, как одна из девочек сидит в классе с каким-то счастливым лицом. Оказывается, что ей удалось попасть в общественный душ (кто-то подарил талончик), и как же это было хорошо! Немного этим изголодавшимся, замерзающим людям нужно было для счастья… Из дневника Миши Тихомирова: 

«Интересен случай, иллюстрирующий трудность получения и ценность воды… Хозяйка загоревшейся квартиры выскочила на лестницу, по которой поднималась женщина с 2 вёдрами воды. Несмотря ни на какие уговоры и мольбы первой, вторая воды дать не пожелала. В результате дом сгорел…»

Несмотря на прибавку по продовольственным карточкам, смертность растёт. Люди падают и падают на улицах. Но школа продолжает работать. Ксения Ползикова-Рубец отмечала, что продолжительность уроков возросла до 40 минут! А ещё дети после уроков ходили в почтовые конторы своих домов, помогали взрослым разбирать письма, так как почтальоны уже давно не поднимались в квартиры: у измождённых людей не было сил ходить по лестницам. Зато это делали дети. Те, кто ещё мог… Миша Тихомиров записывает 1 февраля 1942 года: 

«Завтра начинаем ходить в школу; я — ежедневно, Нинель — через день. Будет по 3-4 урока. Учиться, вообще говоря, не хочется совершенно (мозг ввиду общего ослабления не желает как следует работать, сосредоточиться), а учиться нужно».

Ленинградские дети, получившие ранения во время вражеских артобстрелов

В конце февраля радость: у многих заговорило, наконец, радио! Но по-прежнему не ходит городской транспорт, на работу люди плетутся пешком. А ведь далеко не у всех были простые валенки! Ксения Владимировна называет таких владельцев валенок среди своих учеников немногими счастливцами. Многим путь на работу и с работы стоил жизни: организм расходовал последние калории, последние жизненные силы. Количество детей, оставшихся без родителей, растёт. К 1 марта число детских домов дошло почти до сотни (для сравнения, к концу года их останется только 19. Большинство детей будет вывезено в эвакуацию. В школах к весне 1942 года оставалась за партами только треть от числа учеников, начавших учиться осенью… Из дневника Ползиковой-Рубец от 16 марта 1942 года:

«Одна из сил, двигающих мною сейчас, — острое желание видеть всё до конца — на себя смотришь со стороны — выживешь или нет? … Защитная реакция — не переживать, не реагировать, только действовать».

Конец марта 1942 года. Ещё стоят морозы. Миша Тихомиров записывает в дневнике: «В последнее время участились обстрелы города, бьют по разным районам. Жители же совсем спокойны: то ли привычка, то ли перенесли неизмеримо больше». Сам он погибнет через два месяца во время очередного немецкого обстрела… 
Несмотря на большую опасность на улицах, гражданское население города с 27 марта было мобилизовано для уборки, чтобы очистить городские улицы и дворы от нечистот, так как всю зиму из-за лопнувших труб люди выливали отходы прямо на улицу. Морозы должны были закончиться, и теперь это стало очень опасно, могли вспыхнуть эпидемии. Особенную опасность в случае потепления представляли незахороненные трупы. Подростки с 15 лет вышли на улицы вместе со взрослыми. Иждивенцы, т.е. неработающие, должны были отрабатывать по 8 часов каждый день, работающие или школьники — по 2 часа после работы или уроков. И так — до 8 апреля, затем срок был продлён. Миша Тихомиров 29 марта пишет: 

«Город принялся за уборку. На улицах масса народу с ломами, лопатами и кирками. Солнце помогает им вовсю. Уклоняющихся от повинности задерживают милиционеры (была, например, оцеплена толкучка и устроена проверка документов)». Многим иждивенцам работать было чрезвычайно тяжело: они получали меньше всех по продуктовым карточкам, многие едва стояли на ногах. Лена Мухина, оставшаяся совершенно одна после смерти близких, пишет в дневнике: «Работать сейчас мне очень трудно, я очень ослабла, если же я останусь безработной иждивенкой, то меня замучают трудовой повинностью… Как хочется кушать. Неужели не прибавят хлеба?» — Город успели очистить до тёплых дней: практически весь апрель на улице ещё стояли отрицательные температуры. По данным метеонаблюдений этот апрель был самым холодным в наблюдаемой климатической истории города. 

Ещё в марте 1942 года у ленинградцев большая радость: вновь пущены трамваи. Этому помогла осуществиться переделка ленинградских электростанций на местное топливо: торф. Теперь дети, живущие далеко от школы, могли до неё добраться на городском транспорте. В конце марта произошло ещё одно событие, поднявшее дух ленинградцев: партизанам удалось из Новгородской и Псковской областей через линию фронта доставить большой обоз с продовольствием для города. Событие вызвало громадное воодушевление. Выступая на встрече с учителями, начальник партизанского отряда сказал: «Наши первые помощники — ребята. Бегают они из села в село, залезают в гаражи, подсчитывают машины, отмечают избы, занятые вражескими штабами, и все эти сведения сообщают нам». Некоторым юным партизанским разведчикам это стоило жизни… ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ

На фото обложки: Дорога жизни

​