Учителя и школьники осаждённого города. Весна-лето 1942-го

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

В апреле 1942 года в ленинградских школах был введён новый предмет — «противохимическая защита». Ожидались химические атаки врага... Об этом много писали в передовицах газет с целью оповещения населения. В то же время у школьных учителей — большая радость: им начали выдавать рабочие продуктовые карточки...

Жителям города стало легче: все, кто могли двигаться, выходили, выползали на весеннее солнышко. У многих в домах и в немалом числе школьных кабинетов было темно даже днём, поскольку лопнувшие во время бомбёжек и обстрелов оконные стёкла нечем было заменить, и оконные проёмы забивали фанерой. Теперь всем так хотелось на солнце! Миша Тихомиров записал 12 апреля, что Невский проспект уже освободился от снежных завалов и даже подсох, на солнечной стороне улиц в каждом удобном местечке, на выступах стен, тумбах сидят горожане, выбравшиеся из домов, и все — с газетами, книгами.
Апрель — это не только весеннее солнышко. Это ещё открывшиеся с 15 апреля бани и прачечные. Какое это наслаждение — попасть в баню и полноценно помыться горячей водой, а не размазывать на себе грязь, пытаясь уместиться в детской ванночке, тазу или корыте, отчаянно экономя нагретую воду и дрожа от промозглого холода. Хоть солнышко и весеннее, но весь апрель ещё стояли минусовые температуры, а сам месяц оказался самым холодным апрелем в истории ленинградских метеонаблюдений! 
Зато в городе появился какой-то минимальный запас продуктов. «Дорога жизни» сделала своё дело. Теперь по продуктовым карточкам выдавали и мясо, и масло, и сахар, и шоколад, и некоторые другие «деликатесные» продукты. Миша Тихомиров пишет: «…мама получила сельди (4 штуки и хвост) и новую выдачу масла (600г.) Сельди крупные, жирные, толстые — божественные…» Естественно, все продукты выдавались в очень ограниченном количестве. И многие люди уже не могли восстановиться после изнурительной зимней голодовки. Ленинградцы продолжали умирать, у некоторых организм отказывался принимать хоть какую-то пищу, вид еды вызывал отвращение. Все эти люди были обречены. Они продолжали умирать в ясные, солнечные весенние дни, когда всем так хотелось жить… Лена Мухина, кстати, выжившая и позднее уехавшая в эвакуацию, в конце мая 1942 года записала в своём дневнике: «…я настолько уже ослабла, что мне всё безразлично. Мой мозг уже ни на что не реагирует, я живу, как в полусне… я почти не чувствую голода, я вообще ничего не чувствую».
Уже в конце апреля школы начали весенний набор детей в средние классы, с 3 мая настали учебные дни. Властями планировалось завершить учебный год до 1 июля. Теперь, в тёплое и светлое время года, уроки стали начинать в 8.30 утра, и продолжали учиться до 17 часов. Весной 1942 года ряд ленинградских школ стал работать как школы с группой продлённого дня. В стране ещё не было подобного явления, такие группы стали массово появляться лишь на рубеже 50-60-х годов. Их вводили в ходе проводившихся тогда реформ образования. Ленинградским школьникам было организовано горячее трёхразовое питание. Теперь учиться вместо десятков детей опять пришли тысячи! Все родители были заинтересованы вернуть ребёнка в школу: знания нужны, а еда — это жизнь. Возможность добираться до школ, как и до рабочих мест, облегчалась возобновившимся, наконец, движением городского транспорта: с 15 апреля было организовано движение трамваев по 6 маршрутам. Лера Игошева писала: «Всё-таки стало полегче. Весна даёт о себе знать. Город оживает — пошли трамваи, открываются кино, магазины, парикмахерские. Да! Я остригла косы и очень этим довольна».

В мае дети школьного возраста в основном перестали умирать, но смертность среди взрослых ещё составляла около 50 тысяч человек в месяц (до войны умирало в среднем 3 тысячи). К.А. Ползикова-Рубец: отмечала: «Люди расслоились — среди сумрачных теней всё больше мытых, нарядных живых людей». Но Ленинград по-прежнему оставался городом-фронтом. До райской весны было ещё далеко… Иногда обстрелы шли каждые 15 минут… 16 мая 1942 года Лена Мухина в своём дневнике записала, как начался очередной и очень страшный обстрел, всё вокруг сотрясалось. Лена спряталась в траншее и слышала, как над головой без перерыва проносились снаряды, грохотали взрывы. Когда всё чуть притихло, она выглянула из своей щели и поразилась увиденному: «Удивительно, до чего люди привыкли к тому, что их жизнь каждую минуту в опасности. Как будто никто и не заметил никакого обстрела»… — Шли трамваи, двигались автомобили, люди брели по улице и спокойно, даже не попытавшись укрыться в убежище, продолжали сидеть на скамейках. Лене даже стало неловко, вот подумают вокруг, что она ненормальная, в траншею спряталась... Встала и двинулась под обстрелом домой. 
У детей, которые росли в блокадном городе, сформировалось собственное, болезненное и страшное представление об окружающем их мире. Всем известен рисунок трёхлетнего ленинградца Шурика Игнатьева, который в детском саду 23 мая 1942 года нарисовал лист, испещрённый чёрными завитками, а в центре поместил нечто белое овальной формы. На вопрос, что же он нарисовал, ребёнок ответил: «Это война, вот и всё. А посередине — белая булка. Больше я нечего не знаю»… Вспоминается история Игорька Хицуна. Педагог Валентина Козловскоя, желая хоть чем-то порадовать и утешить детей, сшила из лоскутков игрушку — котика. Дети его так полюбили, что во время сигнала воздушной тревоги, когда надо было спускаться в бомбоубежище, заботились прежде всего о коте. Игорьку осколком раздробило голень, а он всё спрашивал: «А скоро мне пришьют ножку? Ведь так быстро сшили целого кота!» 

Блокадный паёк

Ленинградские дети, которых удалось вывезти из осаждённого города, встречали понимание и сопереживание. Илья Глазунов вспоминал:

«После блокады я так заикался, что даже поначалу в сельской школе отвечал письменно… Говорят, что дети жестоки порой. Но никто не смеялся надо мной, все относились с любовью и дружеским пониманием. Меня тронуло, как один старшеклассник подошёл ко мне: “Илюшка, если тебя кто-то обижать будет, скажи мне, я его размажу. Сейчас война, у нас у всех одно горе”». Глазунов рассказывал, как мамы и бабушки его новых одноклассников шептались с сочувствием, глядя на него: «Он сирота. Круглый сирота. Из Ленинграда»…

Были открыты столовые усиленного питания. Но школьникам лечение в них не полагалось. Из дневника Леры Игошевой:

«Татьяна Петровна (знакомая врач) взялась устроить нас… в столовую на усиленное лечебное питание. Мне просто не верится. Чтобы получить это направление, надо выстоять очередь часов с 6 утра, да ещё пропустят или нет, а меня так определенно не примут ещё и по возрасту. (Лере исполнилось 15 лет.) Татьяна Петровна всё это нам устроила. Мне оказалось 19 лет, я студентка, но мой институт эвакуировался, и теперь я поступаю в строительный техникум, но ещё не оформилась…»

Только во второй половине мая Ленинград покрылся кружевом первых зелёных листочков (весна, как и зима, оказалась очень холодной). На улицах висели плакаты: «Каждый ленинградец должен вырастить свой огород». Среди населения распространяют семена, за ними стоят очереди. Галя Зимницкая вспоминает:

«Копаем землю…Земля твёрдая, наверное, сто лет её топтали, и никогда на ней ничего не росло. Но мы копаем, копаем всё подряд. В центре города вскапывают… все скверы — всё, всё под овощи! Мои… тоже получили участок во дворе дома. Я помогала копать и видела в земле много кирпичной крошки. Вырастут ли овощи?» Урожай, с таким трудом выращенный, мог попасть и на чужую тарелку... «Поздно вечером мы… видели, как Ляля Никитина… Таскала овощи с чужих грядок. Встанет в дверях, оглядится и — раз на грядку! Подёргает второпях — и в дом. Глупая, ведь из окон нашего дома всё видно, как на ладони». Но Галя не осуждает Лялю, у которой зимой умер отец, а мать, не выдержав ужасов блокады, вскрыла себе вены: «Как ей живётся теперь одной в эти тяжкие дни? И разве можно осуждать голодную девчонку за съеденную редиску с чужой грядки? Но предупредить её надо обязательно».

В мае старшие учащиеся вместе с учителями по воскресеньям стали выезжать в сельскую местность, практически в прифронтовую полосу, чтобы копать грядки для овощей. Ехать хотели очень многие, и врачи рекомендовали свежий воздух после ужасной ленинградской зимы. К сожалению, больные дистрофией не могли участвовать в работах. А таких имелось немало. С февраля по май 1942 года медики как среди детей, так и среди взрослых провели вакцинацию против дизентерии, чтобы уменьшить негативные последствия антисанитарии. Привили около 1.5 млн. человек!
К началу лета нацисты начинают активизировать свои действия на Ленинградском фронте, усиливаются бомбардировки и обстрелы. Тысячи самых значительных городских объектов подвергались ежедневным атакам. Ленинград становится мощнейшим укреплённым районом: создано более сотни новых узлов обороны, вырыты тысячи километров траншей, в результате чего резко снизилось число потерь воинского состава от нацистских снайперов и осколков снарядов. И всё это создавалось руками ленинградцев, взрослых и школьников, которые плечом к плечу со взрослыми рыли окопы, с трудом держа лопаты в ослабевших руках… 
В июне 1942 года некоторым самым больным и пожилым учителям было предложено уехать в эвакуацию, за них справедливо опасались, что эти люди не переживут второй ленинградской зимы. Но многие не хотели уезжать… Больные, измождённые, чуть живые, видевшие вокруг себя столько смертей. Некоторые за эту страшную зиму потеряли всех своих близких. Но они были патриотами родного города и так любили своих учеников! Особенно «зимников», или «зимовщиков», как гордо называли тех, кто отходил в школу всю тяжкую зиму 1941—42-го. Ученица ремесленного училища Капа Вознесенская записала в дневнике, как узнала о том, что её училище готовят к эвакуации и всем можно взять родителей, но «мама никуда не хочет двигаться… Эвакуироваться не буду».

Жертвы обстрела

Были, конечно же, ленинградцы, которым блокадные страдания принесли такие травмы, что они мечтали уже никогда не жить в родном городе, с которым связано столько страшных воспоминаний. Лера Игошева писала, как мама мечтает, и с ней согласны другие члены семьи, по окончании войны уехать жить куда-нибудь на юг в небольшой городок. Лена Мухина, потерявшая всех, говорит: «Ой, скорей бы уехать из этого проклятого Ленинграда. Правда, это прекрасный, красивый город… Но я не могу его больше видеть, а тем более любить. Город, где мне пришлось пережить столько горя, где я потеряла всё, что имела. Город, где я осталась круглой сиротой. Город, где я познала весь ужас одиночества. Нет, этот город, его имя я буду всю жизнь вспоминать с содроганием в сердце». Кстати, Лена Мухина, написавшая эти слова, возвратилась в Ленинград из эвакуации уже в 1945 году, здесь окончила художественное училище.
В общей сложности из Ленинграда было вывезено около 1.7 млн человек, из них около 1,4 млн собственно ленинградцев, среди них большинство — детей. Надежда выжить, отправившись в эвакуацию, была не у всех: брали только тех, кто мог хоть как-то держаться на ногах. Остальные, как правило, были обречены, их не вывозили — всё равно умрут в пути. Часть вывезенных спасти уже не удалось: последствия дистрофии (как её стали тогда называть — «ленинградской болезни») оказались непреодолимыми. Как говорили врачи, «третья степень истощения уже неизлечима»… Такова была и участь трагически известной Тани Савичевой, ставшей одним из символов блокадного Ленинграда, она умерла в эвакуации 1 июля 1944 года от дистрофии, цинги и костного туберкулёза. Многие заболевали и умирали уже на «Большой земле», так как значительное количество пищи, особенно съеденной быстро, оказывалось смертельным ядом. Лена Мухина вспоминала, как её предупреждала перед отъездом в эвакуацию старшая подруга: «Делай над собой нечеловеческие усилия, но воздержись… Воздержись и других хватай за руки. Ведь прямо обидно, ничего не может быть глупее такой смерти. Спастись от бомбы, от снаряда, от 1 000 смертей и погибнуть от лишней порции каши».

Одна девочка вспоминала, как только-только оказалась в эвакуации с родителями и младшей сестрёнкой. Малышка была прехорошенькой и очень привлекала внимание. Одна местная женщина угостила маленькую ленинградку бубликом, и старшая сестра не успела его вырывать у ребёнка изо рта. Через несколько часов у несчастной начался кровавый понос. Спасти девочку не удалось… В эвакуацию из Ленинграда отправляли до 1 апреля 1943 года. На 1 мая 1943 года в городе из нескольких миллионов жителей осталось лишь 640 тысяч человек…

На фото обложки: выход к Зимнему

​