Как аграрная утопия, национализация и кризис вели Латвию к краху

ОКОНЧАНИЕ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Осуществлявшаяся авторитарным режимом аграризация латвийской экономики приводила не только к замедлению промышленного развития страны. Шло наступление на частный капитал, проводилась национализация с целью преобразования местного капитала из нелатышского в латышский. Делалось это на определённых условиях: владельцем данного капитала становилось государство...

Это была весьма своеобразная национализация, по сути проводившаяся как наглый рейдерский захват. Прежде всего Ульманис национализировал банки, из 15 крупных частных в Латвии осталось только 3 банка, которые уцелели, поскольку среди их акционеров преобладали иностранцы. В 1939 году примерно 90 % всех банков и кредитных учреждений в Латвии принадлежали государству, либо находились под государственным управлением. Был создан государственный Кредитный банк, который с помощью ряда операций, временами напоминавших прямое мошенничество, создавал национальные акционерные предприятия. На все прибыльные предприятия государство назначало своих директоров-распорядителей, после чего владельцев фирмы доводили практически до разорения и затем вынуждали их продавать свои заводы и фабрики по смехотворной символической цене. Прежним хозяевам от лица государства делали предложение, от которого нельзя было отказаться. Еврейские банки, промышленные предприятия и торговые фирмы зачастую просто национализировали, не утруждая себя весомыми обоснованиями этих противоправных действий. 
С мелкими предприятиями власти вовсе не церемонились, поступая с ними совсем незатейливо. Для законной деятельности требовались особые торговые лицензии, без которых нельзя было заниматься коммерческими операциями. Но подобные лицензии выдавались исключительно латышам! Шах и мат вам, инородцы…
В течение нескольких лет было создано около 30 национальных акционерных обществ с 95-процентным государственным капиталом, которые скупали и объединяли небольшие компании. К лету 1940 года латвийское государство контролировало около 60 % всей промышленности. Разумеется, при подобном государственном регулировании управленческий госаппарат рос как на дрожжах, разбухал и увеличивался в объёме. Здесь к месту вспоминается старый анекдот: 

Попали на необитаемый остров немец, русский, латыш и еврей. Ну, латыш в первый же день куда-то запропал, а остальные, посовещавшись, решили как-то совместную жизнь налаживать. Немец стал общий дом строить, еврей — одежду шить, еду стряпать. Русский занимался огородом, дрова рубил, воду носил. Живут себе потихоньку, время идёт, всё налаживается… И тут как-то вечером вдруг громкий стук в дверь. Спрашивают: «Кто там?». Из-за двери отвечают: «Это я, ваш языковый инспектор!»

Очень часто в недавно национализированных предприятиях на высокие должности назначались лица малокомпетентные и порой не очень обременённые интеллектом или профессиональными знаниями, но зато имеющие правильное национальное происхождение, идеологическую преданность и хорошие связи. В том случае, если из-за бестолкового руководства предприятие терпело убытки, всё списывалось за счёт государства. На создание образа процветающей «латышской Латвии» средств никогда не жалели.
Новые административные структуры требовали дополнительных расходов. За период с 1934 по 1937 гг. общие траты на безбедную жизнь чиновничества возросли на 50 %. Разумеется, в инспектирующие и управленческие органы попадали прежде всего латыши, нередко выходцы из деревни, с восторгом воспринимавшие идеи «великого вождя и сеятеля». Многочисленный, постоянно растущий чиновничий аппарат стал главной политической опорой националистической диктатуры К. Ульманиса. За последние годы существования в Латвии авторитарного режима было создано до 8 тысяч новых чиновничьих мест. На 10 работающих в стране приходился 1 чиновник, чаще всего получавший своё место не по своим высоким деловым качествам, но прежде всего — по причине личной преданности «вождю».

Складывалась интересная ситуация… 

По мере роста в обществе недовольства существующим положением в стране представители государственного аппарата и силовых структур, прямо обязанные Ульманису своим привилегированным положением, в условиях наступившего кризиса заинтересованы были всеми силами поддерживать и защищать диктатора. Понятно, что позднее потомки этих ульманисовских чиновников годы спустя вздыхали и скорбно ностальгировали по «счастливым временам Ульманиса». Их отцы и деды, неплохо встроенные в систему, действительно жили весьма припеваючи. 
Осенью 1939 года, в связи с началом Второй мировой войны и перекрытием Германией Балтийского моря, в Латвии стал всё сильнее проявляться сырьевой и топливный кризис. Ввели карточки на бензин, керосин и сахар. Особые инспекторы по ценам отслеживали запасы сахара. Если у частных лиц они превышали 5 килограммов, а у предприятий — 50, то сахар следовало задекларировать в полиции. В 1940 году была введена обязательная трудовая повинность. С безработными не церемонились. Их определяли в батраки, отправляли на торфоразработки, на каменоломни. За уклонение грозил штраф или 2 недели тюрьмы. Полиция проводила рейды, отлавливала праздно шатающихся.
Особую ценность приобрели дрова, с 10 февраля 1940 года был введён паспортный режим: отныне топливо продавалось лишь по предъявлении паспорта. Чтобы купить дрова, люди стояли в огромных очередях. Газеты писали, что «на Рижской товарной станции в очереди было 4 000 покупателей…» Полиция отслеживала т.н. «спекулянтов и бездельников», так что типичной картиной стали очереди, разбегающиеся при появлении полицейских.

Продолжались аресты по политическим мотивам. Естественным образом всё это немало способствовало росту раздражительности и недовольства авторитарным режимом Ульманиса в обществе. Остро проявляла себя жилищная проблема. Согласно переписи 1935 года, в одной лишь Риге имелось 7 229 жилых подвалов и чердачных квартир, в которых ютились малоимущие и безработные. В этих условиях диктатор Ульманис смог обеспечить иллюзию процветания страны прежде всего благодаря пищевой промышленности, прямо зависевшей от сельского хозяйства и работы сельскохозяйственных предприятий, а также текстильной промышленности, которая неплохо развивалась вследствие таможенных ограничений по ввозу текстиля из-за рубежа.
Однако в целом начавшаяся Вторая мировая война усугубила все экономические проблемы маленькой Латвии. Было закрыто 156 предприятий, столько же получили разрешение уволить часть рабочих. Около 100 предприятий перешли на четырёхдневную рабочую неделю, потом начали отправлять своих сотрудников в неоплачиваемый отпуск. В марте 1940 года по данным Центра Труда в стране официально насчитывалось 13,2 тысяч безработных. Однако, по подсчётам латышского историка А. Дризула, в реальности их число достигало 44 тысяч человек. 4 марта 1940 года правительство ввело новый налог: горожане, переехавшие в города после 1 января 1937 года, обязаны были уплатить особый муниципальный взнос. В мае объявили решение о новом повышении налогов для торговых и промышленных предприятий.
Центр Труда в январе—апреле 1940 года отправил на принудительные работы в сельском хозяйстве 30,8 тысяч человек. В апреле появился план, предусматривавший увольнение в мае—сентябре 1940 года 32,2 тысячи рабочих и служащих в городах и отправку их на работы в сельскую местность. Ходили слухи, что этой группой трудовая мобилизация в дальнейшем не ограничится.
По закону 1940 года уклонение от государственной трудовой повинности рассматривалось как дезертирство и являлось уголовным преступлением. Но тем не менее число «уклонистов» продолжало расти. В мае 1940 года на «сезонные» работы отбыла только треть (33 %) от всех принудительно мобилизованных. Были зафиксированы случаи самоубийств среди отчаявшихся людей. Таким образом, как мы видим, авторитарный режим Ульманиса старательно и успешно подготавливал свой неминуемый крах. Налицо имелось созревание классической революционной ситуации:

• ухудшение выше обычного нужды и бедствий народных масс;
• «верхи» не могут управлять по-старому;
• «низы» не хотят жить по-старому.

Основным идеологическим компонентом авторитарной диктатуры Ульманиса, предопределявшим её политические решения, стала навязчивая идея полной латышизации. В соответствии с этой идеей формировались и все остальные элементы политики диктаторского режима. Строилась Утопия «Прекрасной Древней Латвии», свободной от присутствия инородцев, погружённой в свой особый архаический мир прошлого. Это требовало преобразования настоящего в соответствии с этим прошлым. Таким образом, процессы аграризации Латвии органично вписались в это представление. Эта латышская аграрная Утопия превратила некогда индустриальную Латвию даже не в Большую деревню, но в Большой хутор. Это метаморфоза вполне соответствовала настроениям и ожиданиям бóльшей части латышского общества, видевшего в искусственно сформированной ульманисовскими пропагандистами идеальной Древней Латвии историческую альтернативу навязываемой извне индустриализации, ментально чуждой истинному латышскому патриоту.
При этом удовлетворялись амбиции и завышенные материальные требования прежде всего латышской социальной элиты. Это многочисленные государственные чиновники, встроенные в систему деятели культуры, латышские публичные интеллектуалы и «крепкие хозяева» в деревне. Сельская элита получала обильные финансовые дотации от государства и гарантии оплаты сельхозпродукции. Латышская буржуазия при государственной помощи вытесняла своих конкурентов из промышленного производства и сферы услуг. Думать не надо, проявлять сноровку и предприимчивость не надо, развивать свои знания и умения не надо. В конечном счёте, промышленное производство худо-бедно развивалось, хотя и с большой натяжкой. Прежде всего, развивалось то, что связано было с аграрным сектором. Но в реалиях ХХ века аграризация некогда индустриального общества свидетельствует не о развитии, а о последовательной деградации. В геополитическом контексте аграризация — это демонстрация отсутствия у государства чувства ответственности за развитие собственной страны. Так к чему же вёл авторитарный диктатор Ульманис свою страну? Чем бы всё в конечном счёте закончилось?..
Очевидно, что в течение нескольких лет режим Ульманиса был бы полностью скомпрометирован, явив свою совершенную несостоятельность. Начавшаяся Вторая мировая война стала действенным катализатором накопившихся проблем. Осуществлялись попытки увести общественное беспокойство от экономических проблем, отвлечь внимание населения в сторону радикального национализма: «Да, мы терпим временные трудности, но это всё во имя нашей, латышской Латвии!». Однако в целом — это мало помогало. Недовольство постепенно накапливалось и требовало своего выхода. Ульманисовский режим был неминуемо обречён…

Приход советских танков в июле 1940 году спас националистическую мифологему о «Счастливых временах Ульманиса». Эпоха авторитарного вождя не рассыпалась в прах под грузом своих внутренних противоречий и проблем. Эта эпоха как бы «заморозилась» в общественном сознании, чтобы вернуться годы спустя старательно загримированной, приукрашенной, покрытой фальшивой позолотой, скрывшей все язвы и пороки «Улманисовского времени». Так прогнивший изнутри миф обрёл новую жизнь в наши дни, став образцом для тех, кто, не желая учиться на ошибках прошлого, упорно стремится вернуться на ту дорогу, что однажды уже погубила Латвийское государство. Alea iacta est! Выбор сделан!

Памятник диктатору в современной Риге

​