Неудобная правда про «счастливые времена Ульманиса»

Миф о «счастливых временах Ульманиса», предшествовавших «ужасам русской оккупации», давно уже является одной из базовых мифологем, лежащих в основе современного латышского национального сознания. И в советское время многие латыши ностальгически вздыхали о «процветавшей довоенной Латвии», но особенно пышно эти сладкие розовые фантазии взросли в годы горбачёвской перестройки, когда в обществе открыто стали муссироваться тезисы о том, «как прекрасно всё было тогда…» и что «если бы не русские, то мы бы теперь жили лучше, чем финны»...

Дались им эти финны… Как будто и сравнивать более не с кем! Но людей упорно привлекает авторитарная националистическая эстетика. В настоящее время в латышском общественном сознании прочно утвердилось представление о режиме диктатора Карлиса Ульманиса как об идеальном латышского мире, который видится завидным образцом для подражания. Ведь по мнению очень многих, «времена Ульманиса — золотые времена», когда имел место подлинный «расцвет латышского национального общества» с 1934 по 1940 годы. Вот что, например, заявляет латвийский депутат Европарламента Инесе Вайдере:

«Трудно не согласиться с тем, что если бы страны Балтии имели возможность развиваться в статусе независимых государств, мы бы находились среди основателей Евросоюза, а уровень нашего развития соответствовал бы таким странам, как Финляндия, Бельгия или Нидерланды». Во всех бедах, как очевидно любому нынешнему «патриоту», виновата пресловутая «советская оккупация», поскольку, если бы не русские, то: «...развитие Латвии происходило бы в условиях свободного рынка и демократии — в таком же темпе и по той же траектории, что и у ближайших соседей, а именно, в Финляндии, Дании, Швеции и Норвегии». 

При этом как-то забывается то милое обстоятельство, что в условиях авторитарной диктатуры К. Ульманиса в Латвии как раз-то и отсутствовали «свободный рынок и демократия». Но самое главное то, что в отличие от довоенной Латвии и Финляндия, и Нидерланды, и Бельгия делали упор на развитие высокотехнологичных промышленных отраслей, в то время как дипломированный агроном Ульманис стремился к полной аграризации своей страны. Он искренне полагал, что промышленность является докучной обузой для той «идеальной латышской Латвии», которую он старательно строил. Например, во время поездки на Броценский цементный завод (1 июня 1939 года), «вождь» прямо заявил, что «промышленность отбирает рабочих из села», и это совершенно недопустимо, а потому «нам надо что-то с этим делать». В другой раз он глубокомысленно изрёк: «Наше будущее — в телятах». Комментарии излишни… Среди пышных эпитетов, которыми награждала официальная пропаганда Ульманиса, совсем не случайно значился «Великий сеятель». Для него проблемы сельского хозяйства значили гораздо больше, чем забота о технологичной промышленности. Главное — это аграрный сектор! Именно о нём «вождь» заботился в первую очередь. Города он откровенно недолюбливал и потому со злорадным удовольствием принуждал горожан к сезонным работам в сельском хозяйстве.
При таком подходе «Гения и Великого Сеятеля» к экономическому будущему у Латвии не было никаких шансов не только превзойти вышеперечисленные страны, но даже хоть сколько-нибудь приблизиться к их экономическому уровню, ведь они активно продолжали развиваться. Виноват же в этой гарантированной стагнации Латвии был особый подход национального «вождя» К. Ульманиса. С этим бесспорным выводом, безжалостно разрушающим устоявшиеся стереотипы, «патриотам» очень трудно согласиться, тем более что ему противостоит серьёзный аргумент: «Я знаю, мне бабушка рассказывала!». Тут главное вовремя поинтересоваться, в каком именно году родилась эта сведущая бабушка, столь сладко живописующая прелести жизни в «Ульманисовские времена» (латыш. Uļmaņlaiki). И часто выясняется, что мощный национальный миф опирается на воспоминания людей, которым в 1940 году было не более 5-6 лет. Естественно, время детства и юности нередко окрашивается нежной иллюзорной ностальгией. Но тогда совершенно непонятно, если всё так было хорошо, то почему приход Советской власти в 1940 году встречен был массовой поддержкой населения, выразившейся появлением на улицах латвийских городов десятков тысяч людей, радостно приветствовавших свержение режима Ульманиса! От хорошей жизни народ столь массово перемены не поддерживает…

Попробуем же теперь разобраться...

Итак, начнём с промышленности. Как известно, во времена Российской империи Рига являлась третьим по значению промышленным центром страны, говоря по-нынешнему, городом «наукоёмкого производства». Первая мировая война нанесла страшный ущерб экономике Прибалтийского края. Оборудование многочисленных фабрик и заводов было вывезено в ходе эвакуации вглубь России. Большинство известных промышленных предприятий довоенного времени более никогда не возродилось… В годы независимости происходило измельчание производства. В 1913 году на территории Латвии имелось 753 промышленных предприятия, в 1929 году их число возросло до 2948. При этом среднее число занятых на производстве рабочих со 144 в 1913 году упало до 24 в 1929 году, сократившись в 6 раз. 
По результатам переписи 1935 года, абсолютное большинство латвийских предприятий имело всего 3-6 работающих. Это фактически мелкие мастерские. По правилам латвийской статистики, для того чтобы предприятие относилось к промышленным, оно должно было обладать пятью рабочими. Поэтому среднестатистическое среднее предприятие фактически относилось к числу ремесленных. На этом фоне завод VEF (Valsts Elektrotehniskā Fabrika), на котором трудились 2 690 рабочих, выглядел как настоящий индустриальный гигант. Прежде всего, там производились радиоприёмники, очень, кстати, неплохие. На международных выставках аппараты марки VEF удостаивались Гран-при. Перед Второй мировой войной VEF экспортировал до 8 000 радиоприёмников в год, и это было прекрасно. Однако чтобы иностранные фирмы не смогли утвердиться в Латвии, государство ввело высокие таможенные пошлины на аналогичную импортную продукцию. Это сильно укрепляло позиции местного производителя. Впрочем, сравнительно с другими латвийскими предприятиями, несомненные достоинства VEF являлись скорее славным исключением, нежели общим правилом.
К 1939 году объём промышленного производства в Латвии составил 87,7 % от показателей 1913 года. Превзойти показатели царского времени к концу правления «вождя» К. Ульманиса так и не смогли. О скромных возможностях латвийской промышленности свидетельствует морской транзит. Латвийские порты за 20 с лишним лет независимости так и не приблизились к достижениям времён Российской империи. Морской грузооборот в 1939 году составлял 30,7 % от уровня 1913 года. Заметим, несмотря на активно развиваемый государством сельскохозяйственный экспорт.

Любая промышленность неразрывно связана с развитием энергетической базы. Ситуацию с нехваткой электроэнергии должно было исправить возведение крупной современной ГЭС. В нынешней Латвии пишут с лукавой гордостью: «Строительство Кегумской ГЭС стало свидетельством высокого уровня инженерных и технических возможностей в довоенной Латвии». Уррра, Uļmaņlaiki! Но, как говорится, есть нюанс… Эту замечательную гидроэлектростанцию в конце 30-х гг. строила шведская фирма Svenska Enterprenad A. B. по инженерному проекту, разработанному шведским гидроэнергетическим бюро Vattenbyggnadsbyran. Строившаяся шведскими специалистами ГЭС стала основой латвийской энергосистемы. Правда, до 1941 года строительство так и не было завершено. Во время Великой Отечественной войны Кегумская ГЭС была взорвана, и восстанавливали её уже в советское время.
В латвийской промышленности (включая ремесленников) было занято всего 13,5 % трудоспособного населения. Из 1 950 000 жителей сельским хозяйством занимались 1 200 000 человек. Таким образом, сельское хозяйство являлось основным занятием жителей страны. Процесс аграризации был неразрывно связан с работой на экспорт. Независимая Латвия с самого начала встраивалась в европейский рынок в качестве его аграрного сегмента. С одной стороны, это позволяло быстро получать значительные средства в бюджет страны, но тактические преимущества оборачивались неизбежным стратегическим поражением. Аграрный придаток Европы не был способен отстоять собственную независимость ни в экономике, ни в политике.
Латвийский экспорт делал ставку на масло и сахар. Объём экспорта масла в 1937 году составил 19 тыс. тонн, т. е. 10 кг на одного жителя (у Дании этот показатель равнялся 41 кг на 1 жителя). На экспорт работала и молочная промышленность. С начала 1930-х годов в Латвии началось промышленное производство сыров, которые с 1936 года стали значимой статьёй вывозимой продукции. Активно экспортировались сливки, сметана и творог. На европейском рынке получил популярность латвийский бекон, который стал настолько известен, что Латвию иногда называли «беконной республикой». Латвийский бекон экспортировался в Великобританию, Германию, в СССР. Откормом свиней занимались даже некоторые горожане. Факт выращивания домашнего скота в городе сам по себе является наглядной демонстрацией ползучей аграризации страны. Деревня зарождалась внутри города. 
Больших успехов добилась сахарная промышленность страны. Производство сахара из сахарной свеклы считалось «общелатвийским делом». Правда, себестоимость латвийского сахара была достаточно высока, и потому его широкий экспорт не приносил ожидаемых доходов, но продажа внутри страны давала неплохую прибыль. В 1935 году на мировом рынке цена 1 кг сахара не превышала 9,5 сантима, а в Латвии самый низкосортный сахар продавался населению по 67 сантимов за килограмм. Уже в наше время производство сахарной свёклы в Латвии прекращено по распоряжению ЕС в 2008 году.
Важным продуктом латвийского экспорта являлась древесина. Лесопромышленники по договорённости с государственными структурами откупали на вырубку обширные массивы, после чего заготавливали и вывозили лесные материалы за границу. Эта работа производилась обычно безземельными крестьянами за мизерную плату. Слабый уровень технической оснащённости, присущий латвийской экономике в целом, весьма наглядно был заметен на примере рыболовства. Большинство рыболовецких судов были небольшими парусниками, многие рыбаки выходили в море на вёсельных лодках. В 1938 году свыше половины всех рыбаков, не имея собственных лодок, считались пайщиками и получали за труд лишь шестую часть улова, который по крайне низкой цене скупали у них перекупщики.

В 1939 году на полях Латвии работали 1 182 трактора. При этом около 70 тыс. крестьянских хозяйств были безлошадными, а в 45 тыс. хозяйств даже не имелось коров. Являясь экспортёром сельскохозяйственной продукции, Латвия ещё во многом отставала от передовых европейских стран. Преобладал ручной труд и довольно архаичные способы земледелия. Основная часть работ выполнялась конной тягой. По урожайности Латвия занимала одно из последних мест в Европе. В 1935 году с 1 га в ней было собрано в среднем 13,5 ц ржи, в Дании — 18,1 ц; пшеницы собрали в среднем по Латвии 12,6 ц, в Дании — 31,9 ц. Главной причиной невысокой урожайности являлась низкая техника сельского хозяйства. В то время как в Дании на 1 га затрачивалось в среднем 164 кг искусственных удобрений, в Латвии — лишь 28 кг. 
В Дании, Голландии, Германии и Швеции норма труда для животноводов составляла в то время 15-18 дойных коров, 20-25 голов крупного рогатого скота плюс соответствующее количество молодняка и свиней на ферме. В Латвии имелось мало хозяйств, где животновод доил бы в среднем 10 коров за дойку, даже работая только в коровнике. В подавляющем большинстве хозяйств производительность труда была ещё ниже. В Латвии к середине 1930-х годов лишь 3 % хуторов имели электрическое освещение. В деревнях не хватало жилых домов, зачастую крестьяне ночевали в хлевах с животными, во многих деревенских домах ещё были земляные полы.
В 1938 году доход жителя Финляндии на 78 % превышал уровень жителя Латвии. За восемь лет отставание Латвии от Финляндии выросло более чем в 3,5 раза. Всё это имело место в годы столь восхваляемой ныне националистической диктатуры Ульманиса. Диктатор стремился опираться на «крепких хозяев» или т.н. «серых баронов», составлявших 12 % населения. После ликвидации в Латвии немецкого землевладения и передачи земли латышским селянам началось скорое расслоение в крестьянской среде. Появлялись «серые бароны» — крупные латышские землевладельцы, которые скупали землю у разорявшихся бедняков. При этом более 170 тысяч батраков земли не имели вообще. Десяткам тысяч малоземельных крестьян приходилось наниматься на подённые работы.
Опираясь на поддержку «серых баронов», диктатор Ульманис обеспечивал их лояльность щедрыми дотациями, экспортными премиями и доплатами. Например, экспорт масла в 1938—1939 гг. дал 6 млн латов чистой прибыли, однако правительство выплатило экспортных премий на сумму свыше 11 млн латов. Заплатили производителям больше, чем реально заработали! Дивная коммерция…
В годы правления Ульманиса за неуплату долгов с 1935-го по 1939 гг. было продано с молотка 26 тысяч разорившихся крестьянских хозяйств. В 1939 году было объявлено о продаже ещё 5 106 разорившихся крестьянских хозяйств. Долги тех, кто ещё не успел потерять землю, составляли к тому времени 230 миллионов латов.
В 1934—1939 гг. в Латвии сильно выросли цены на мясо, масло, одежду, обувь, дрова, увеличилась квартплата. За время правления Ульманиса жизнь в стране в среднем подорожала на 22 %. Крестьянские хозяйства «серых баронов» государство поддерживало, только в 1935 году им было выплачено 25,3 миллиона латов. Разорившиеся крестьяне устремлялись в города в поисках работы. Но в условиях слабо развитой промышленности работы в городах практически не было. Армия безработных ежегодно росла, что приводило к повышению градуса социального напряжения.
Чтобы как-то занять обнищавших людей, Ульманис придумал отправлять их на торфоразработки. Торф использовался в качестве топлива, в 1935 году в Латвии имелось 14 торфоразработок. Но из-за тяжелейших условий труда и крайне низкой оплаты наплыва желающих трудиться там не было. Современник пишет: 

«На деле работа была поистине каторжная, и неслучайным были эпизоды самоубийств тех, кого отправляли на торф». Зимой 1939/1940 года в Латвии началась новая кампания — сбор шишек в лесу для топлива. Как писалось в одной из газет: «Во многих местах собирают в лесу шишки. Но в связи с большим предложением цены на шишки падают. В нашу волость для сбора шишек явились безработные из ближайшего города. Местное население силой прогнало их из лесу». Счастливая довоенная Латвия: люди дерутся за право собирать шишки…

В 1939 году по мере ухудшения общей экономической ситуации государство попыталось установить тотальный контроль за процессами трудовой деятельности населения. В мае был принят «Закон об обеспечении работой и размещении рабочей силы». Характеризуя принятый закон, министр сельского хозяйства Я. Бирзниекс заявил: «Свободное движение рабочей силы, которое существовало у нас всегда, с небольшими ограничениями, не принесло необходимого успеха во всех наших секторах экономики…». Был создан специальный Центр Труда, без разрешения которого ни один трудоспособный гражданин в возрасте от 21 до 65 лет не мог самостоятельно трудоустроиться. 28 июня 1939 года на заседании Центрального Совета Центра Труда Ульманис заявил: 

«Мы стали настолько расточительны в своих требованиях, что больше не чувствуем никакой связи с землёй. Мы утратили всякую истинную, правильную пропорцию, всякую правильную меру…». — Как оказалось, разрушает эту «правильную меру» ненавистный аграрию Ульманису город.

Карлис Улманис в 1934 г. Верноподданные приветствуют «вождя»

​