Меч, зеркало и пророчество, или Дочь Орлеанского дома

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Где-то далеко всё ещё решался вопрос о престолонаследии, а Жанна де Арк находилась в Орлеане — стояла, как кукла, в полном комплекте своих доспехов с маршальскими лилиями, в центре большой светлой комнаты в доме господина Буше, а пажи усердно надевали на неё огромный тяжёлый шлем с узкими прорезями для глаз...

«Через эти прорези твой отец смотрел на твою мать на генеральном турнире в городе Туре», — внезапно произнёс Жан де Олон... Сейчас он выглядел так, будто рылся в вещах покойника — поведение неприличное, на что Жанна де Арк сразу же указала ему рассерженном тоном. Но оруженосец пожал плечами, предложив немедленно отослать из Орлеана... её братьев:
— Зачем ты их сюда притащила?
Жанна ответила с некоторым юмором:
— Они не могут меня оставить наедине с вами.
— Со мной ещё не страшно, — ответил оруженосец, жёстко затягивая тесёмки. — Страшно будет, когда они сбегут, как зайцы, а потом начнут собирать деньги на твои похороны.
— Ты знал моего отца?
Жан де Олон снова пожал плечами:
— Я знал прежнего владельца этого изделия.
— Это был король?
— Не надо ловить меня за язык, — с раздражением ответил оруженосец и, отвернувшись, толкнул в бок одного из пажей Девы: — Чего расселись, как на выставке?
Жанна начала в раздражении снимать этот чёртов шлем Луи де Буа-Бурдона. Она как бы говорила: нет, мой отец — король, а не мажордом короля. А мать... да неважно, кто она. Женщины — святы, а если они не святы, то они — дарят жизнь, правильно? Разве это можно считать грехом? На похожие вопросы Жанна отвечала на академических испытаниях в Пуатье, а потом будет отвечать в Руане, на процессе инквизиции. Но до этого события ещё довольно много времени…

А сейчас пажи медленно поднесли огромное овальное зеркало венецианской работы. Древние люди наделяли воду магическими свойствами, поскольку природа появления отражения в воде людям была непонятна. А ещё в воде человек видит себя таким, каков он есть на самом деле. Вода никогда не врёт. Зато в оловянных зеркалах не отражалось зло или зависть, в них не было похоти или алчности... Однако в зеркалах не отражаются вампиры. Это единственный случай, когда зеркало не врёт человеку. А ещё в зеркале иногда видят то, чего (или кого) не видно обычным зрением. 
— Теперь мы знаем, что не было колдовства, — заметил оруженосец и приказал унести зеркало: — Я всегда так делаю.
В «белых», сверкающих сталью «миланских» доспехах Жанна выглядела весьма интригующе... Полуторный меч Бертрана дю Геклена Жанна боялась держать в руках (такой он большой и «настоящий»!), тогда как старинный меч из Катрин-де-Фьербуа прочно крепился к поясу кольцами в виде королевских лилий. Предмет зависти — благородная старина. Во Франции много было старых мечей. Зато сеньор оруженосец предпочитал что-то помоднее и поновее, разумеется: он носил длинный (в 40 дюймов) щеголеватый тонкий меч с удлинённой рукояткой, сделанной в виде шахматного ферзя. Меч был свободно подвешен почти в горизонтальном положении, из-за чего постоянно покачивался, как хвост. Это был «итальянский стиль», весьма популярный у светской молодёжи. Через пятьдесят лет так носили тяжёлые бугельные шпаги.

Жанна заметила и другую особенность экипировки своего оруженосца: шпоры у него — с большими круглыми «колёсиками», и не из серебра, а золотые, как у королей, принцев и придворных. У Жанны были точно такие же рыцарские шпоры, но она даже стеснялась взять их в руки: «Главное, что не шпоры эльзасских оруженосцев!». Жанна по просьбе де Олона склонилась вперёд, и паж Луи де Кут надел ей через голову табард — короткий толстый плащ, закрывающий грудь и спину и доходящий примерно до пояса. В то время такие плащи-накидки с какими-то гербовыми или мифологическими изображениями носили капитаны и лейтенанты рыцарского войска, а потом такие предметы гардероба полагались королевским мушкетёрам и «Гвардии рукава» Его Величества. Жанна не спрашивала, чей табард она носит, но изображения на нём напоминали о чём-то самом мистическом. Да и вещь была явно не новая…
Тут же из соседней комнаты появился маленькими шажочками капеллан Жан Паскерель с толстой книжкой в руках. Николя де Бутон, секретарь, и Мателен Рауль с тремя чернильницами молча замерли на пороге. Настал самый чудесный момент — вот оруженосец берёт со стола позолоченные шпоры! Жанна ещё не была посвящена в рыцари, это произойдёт после «штурма Орлеана», а сейчас штурм даже не начинался, хотя Жанна давно уже была внутри цитадели города. Но оруженосец встал на одно колено и с величайшим спокойствием пристегнул одну шпору, потом другую. Теперь девушка-рыцарь была полностью экипирована, не считая, конечно, латных рукавиц и тяжёлого шлема. Шлем шевалье де Буа-Бурдона Жанна сняла с головы и поставила на стол, как чайник:
— Унесите это ...
Похожий на современную каску шлем-сервильер она брезгливо сбросила, и он громко упал на пол. С этого момента Жанна стала настоящим хозяином своей судьбы.

Химера

Пока Жанна спала сном прекрасного ребёнка, город Орлеан пил и плясал до одурения. Только утром 30 апреля граждане отдыхающие немного попритихли. Однако вскоре Жанна приехала в церковь, и народ снова начал вести себя, как на ярмарке. Самые борзые пытались прорваться к алтарю и встать рядом с ней на колени (их оттаскивали в сторону настойчивые юноши из клира), а все прочие собрались у входа в собор и начали орать плохо заученные в детстве латинские тексты. Жанна и её свита вели себя сдержанно, но твёрдо: оруженосцу пришлось «проводить» за дверь пьяного гражданина с ножом на поясе (мало ли, что у него на уме?), а фрейлина Анна де Беллье (юная, красивая, свежая, нарядная, с тонким и прозрачным покрывалом на волосах) проявила крайнее, просто жгучее нетерпение по адресу некоторых назойливых граждан с орущими гусями в корзинах. Жанна ясно услышала её слова:
— Вам два раза надо объяснять или одного достаточно?
Потом тихо подошли настойчивые юноши в длинных золочёных одеждах, и граждане вылетели за дверь вместе с гусями и корзинами. А куда их ещё девать?!
Службу вёл самый неповторимый человек из сторонников дофина — епископ из Шотландии сэр Кирк-Майкл. На родине он чаще назывался Джоном Кармайклом из Дугласдейла, он был бароном знатного древнего рода. Во Францию его принесло вместе с шотландскими войсками барона Стюарта, там он отличился, как воин, но известен он был скорее как поэт и священник. А священником он стал у себя на родине девятью годами раньше. В 1426 году его избрали епископом Орлеанским, в коей должности он и оставался под именем Жан де Сен-Мишель, пока его не сменил Реньё де Шартр — ну, «тот самый». В епархии Орлеана, которая долгие годы относилась между прочим к центральному архиепископату Парижа, а потом к Блуа и Шартру (то есть тоже где-то рядом с Парижем). Это был такой руководитель, который долгое время отождествлялся с одной вполне определённой политической партией, а после него (и после Реньо де Шартра) вся епархия считалась уже строго «королевской», из-за чего центральный собор Орлеана был в конце концов взорван революционерами. По этой причине мы не можем просто так войти в тот собор, в котором молилась Жанна де Арк весенним утром 2 мая 1429 года, — он существует только на гравюрах, собор вполне романского типа, довольно длинный и с небольшими квадратными башенками, как многие такие же соборы 900-х годов постройки, и он весь утопал в пышных зелёных кронах деревьев. 

Там короновались Меровинги

Назывался он Собором Святого Креста (Сен-Круа). А взорвали его... гугеноты. Орлеан был их столицей. В то время город Орлеан тоже должен был по общему замыслу стать таким местом, где могут собраться вместе люди одной политической партии. Дофина здесь не было, но о нём каждый день рассказывал молодой шотландец в костюме французского католического прелата. А ведь это был самый трагический финал средневекового христианства. В городе Праге уже давно не любили церковных ортодоксов, порядки в Англии и в Германии тоже вскоре начнут меняться. А откуда через сто лет после гибели Жанны де Арк в Орлеане завелись такие вредные существа, как гугеноты? Протестанты в смысле? А оттуда и завелись. Можно считать, что они всегда там были — это ж оппозиция центру, оппозиция официальному Парижу, и неважно, кто там сидит, в Париже. Главное — бунтовать и не слушаться! Всякую ересь сеяли чешские наёмные рыцари и притеснённые англичанами дворяне из Шотландии, об этом думали нанявшиеся в войска дофина студенты с богословских факультетов Вьенского университета и учёного города Базеля. 
Ульрих Цвингли родился через шестьдесят лет, Эразм Роттердамский — через сорок, Христофор Колумб — через двадцать один год после этих событий в Орлеане, а многие, кого мы не знаем, были живыми современниками Жанны де Арк. И она была среди них.
Под невысоким потолком старинного романского собора задорно позванивали рыцарские шпоры. Чего только не видел этот собор за свою историю. А пока Жанна молилась, под Орлеаном появился де Ла Гир. Он не был человеком будущего, однако и в прошлое с таким «багажом» не пускают тоже. Он был героем сегодняшнего дня, как тот же самый Танги дю Шатель. Но Танги теперь занимался делами придворными, тогда как командир наёмников находился почти всё время под Орлеаном. В один прекрасный момент Луи де Кут и Жан де Олон направили английскому командующему второе послание от имени Жанны-Девы. В нём излагалось требование вернуть задержанного Поупом и Томасом Аркнайтом парламентёра — «иначе мы развесим на зубцах городской стены всех содержащихся у нас англичан». А в Орлеане содержались пленники, в том числе и знатные, так что предложение были принято к сведению. В итоге англичане отпустили парламентёра.

Парламентёр (кто-то из городских герольдов) принёс письмо от благородного сэра Аркнайта из графства Тирон. Жанна прочитала послание и произнесла не без юмора:
— Видели, что он мне обещает?! Пусть сперва поймают.
С этого момента Жанна де Арк уже никак не чувствовала себя жительницей Домреми. Ещё раз перечитав письмо в доме мэра Орлеана на улице Роз, где собрался своеобразный штаб обороны города, ей становилось понятно, как высоко она «залетела» в этом своём стремлении сотворить чудо на Луаре. Теперь отступать было некуда.
Тайна её рождения однажды была нехорошо обыграна оруженосцем, и, как бы опережая чужие мнения, Жанна решила во всеуслышание называть себя... Дочерью Орлеанского дома. Она так и сказала офицерам армии дофина. Ей даже захотелось выпустить официальное обращение. А что она теряла, в конце концов?! Ничего, кроме того, чего у неё и так не было. Секретарь Николя де Вутон, кузен её официальной родительницы Изабеллы, успел заготовить один экземпляр такого документа — этакое «обращения к нации». Тут следует ответить, что этот выше указанный господин де Вутон (или сеньор Бутон де Фей?) очень давно находился на придворной службе, лет десять как, — нет, он не приезжал из Домреми вместе с Жанной. И Жанна впервые увидела его рядом со своими официальным дядей — с Николя де Арком. Мы можем только фантазировать, как это выглядело. У нас очень мало сведений о брате её официального отца.
Уже потом, на Руанском процессе, Жанна говорила, что в детстве её называли Жаннетой, чтобы никто не путал её со вдовой (или ещё женой?) Николя де Арка, состоявшего в то время на службе дофина. А ещё у неё было два одинаковых кольца из серебра, о которых совсем редко пишут. На каждом из них были набито по пять одинаковых крестов: одно кольцо ей недавно подарила добрая матушка герцога Алансонского, а у второго кольца была другая история, и весьма загадочная. 

Всего лишь два одинаковых кольца, зато какая интрига...

Накануне ночью Жанна вспомнила своего ручного сокола. Можно предположить, что он однажды сорвался с её руки, сделал два круга высоко в наполненном солнечным светом синем небе и внезапно исчез, как воспарившая в небо христианская душа. Он был уже не молод, этот охотничий сокол из стаи графа де Бурлемона, поэтому его с удовольствием подарили Жанне и её подругам — как живую игрушку. А кольцо — никто не дарил. Оно всегда ей принадлежало. С самого-самого-самого детства. Впервые Жанна взяла его в руки, когда ей было всего восемь лет. А сейчас ей восемнадцать, и она надевает это кольцо, прекрасно понимая, что в нём скрыта вся её мирская судьба.
Увы, девушка в мужском костюме не могла быть реалисткой — ей суждено было парить в облаках до самой смерти. И весь день Жанна участвовала в своеобразном «шоу» на улицах Орлеана, чтобы потом, как обычно в мужском костюме, приехать на совещание в дом мэра города — мессира Доменика Каспара. На этот раз она оделась в специально приготовленный костюм цветов Орлеана — красно-зелёной расцветки. Костюм привезла некая немолодая дама с двумя красивыми и весёлыми служанками. Две такие прилипчивые и восторженные юные девушки — просто жуть, какие интересные! Особенно та, которая наверняка еврейка по национальности. Шикарная брюнетка! С ними беседовала фрейлина Анна де Беллье, поэтому Жанна не знала их по именам.
— Костюм почти впору, — отметила девушка-рыцарь, на что фрейлина быстро ответила немного капризным тоном:
— У ее светлости Иоланты служанка Лоррен фигурой и ростом на вас очень похожа, мадам, поэтому они всё делали быстро и наугад...
— Это ж мужской костюм перешитый, — внезапно догадалась Жанна, но больше ничего не сказала. Ситуация требовала иного развития.

И вот, вечером Жанна приходит в этом костюме в дом мэра господина Каспара и сразу же назначает новую повестку — солдатам три месяца не плачено денег! Разве так можно? Воевать-то кто будет?! Сержант Бените де Аркапер в этот момент чуть не поперхнулся, а граф Дюнуа вполне ожидаемо заявил, что денег — нет, поэтому «крутимся, как можем», на что Жанна ответила:
— Есть деньги, мой милый бастард, есть! Я привезла с собой шестьсот английских фунтов... Этого вполне достаточно. Где они? Возьмите их и заплатите наёмникам. Деньги — были: их выделили на содержание собственного её полка...
Лейтенант де Гамаш в ответ заявил, что он не собирается слушать «человека, который раньше был никем». Грозный Де Ла Гир, умевший (когда хотел) быть честным, спокойным и справедливым, предложил Жанне «вести себя потише», а Бастард Орлеанский начал требовать, чтобы Гильом де Гамаш немедленно попросил у Жанны прощения. Типа — «ты тут не наскакивай, понял?» Графу как раз сообщили, что в район Орлеана зачем-то прибыл дофин, и дофин уже высадился где-то на северном берегу. Где именно? Это секрет. Но дофин редко предупреждает о передвижениях. С ним, разумеется, герцог де Ла Тремуйль. Именно он привёз эту новость, завернув в лагерь возле Блуа... А потому, дорогие господа, готовимся к неожиданному развитию событий:
— Хорошо, что Танги дю Шателя с ними нет!
— Где моя армия? — спросила Жанна. 
Дюнуа ответил, и глазом не моргнув:
— Там же, где и его величество. Я же сказал: его величество уже находится на северном берегу Луары. Они переправились.
— ...Мои голоса сказали, что армия прибудет вовремя, — хладнокровно заявила Жанна де Арк.
Армия, впрочем, никуда не спешила.Граф Дюнуа знал, где искать дофина, и немедленно рванул на встречу с ним, а Жанна решила начать с англичанами мирные переговоры. Для этого она приехала к форту «Турель», давно ими занятому. Из форта немедленно высунулся сперва Поуп (без шлема), потом Гласдейл (в шлеме). Гласдейл был немного вне себя, поскольку недавно ещё раз перечитал загадочный документ, который называется «Пророчество Мерлина о Деве». Что это за документ? Нам известно несколько его вариантов. Все они относятся к популярным в то время предсказаниям будущего. Жанр предсказаний и сейчас, надо сказать, никуда не делся, а уж в то время этих «пророчеств бабы Ванги» было столько, что в них можно было потонуть, как в болоте. Такие пророчества нередко являются частью государственной пропаганды.

Итак!

Когда весной 1429 года о Жанне узнала вся Франция, в народе мигом распространилось мнение, что приход Девы был предсказан старинным пророчеством, которое приписывали волшебнику Мерлину — популярному персонажу множества легенд и романов, жившему согласно преданию в горной Шотландии в 5-м веке. Реальным автором по крайней мере одного из таких текстов считают англо-саксонского историографа Беду Достопочтенного (673—736 годы), человека вполне настоящего, а не выдуманного. Согласно Его пророчеству, Дева «грядет на спинах лучников». Но куда грянет и чем — там не сказано. 
Согласно другому тексту, авторство которого скрыто где-то в 11 веке, - Дева спустится на землю «по спине» созвездия Стрельца. Оба текста имеют, как вы понимаете, британское происхождение. Однако есть и другие тексты, и благодаря одному из них Жанна де Арк после смерти перестала быть «еретичкой» — «Из дубового леса выйдет Дева и принесёт бальзам для ран. Она возьмет крепости и своим дыханием иссушит источники зла; она прольет слезы жалости и наполнит остров ужасным криком. Она будет убита оленем с десятью рогами; четыре из них будут нести золотые короны, а шесть других превратятся в рога буйволов и произведут шум на Британских островах. Тогда придёт в движение Датский лес и вскрикнет человеческим голосом: 
— Приди, Камбрия, и присоедини к себе Корнуолл!» Короче, вы всё поняли?

Из заморского из леса
Где и вовсе сущий ад,
Где такие злые бесы,
Что чуть друг-друга не едят.

Страшно, аж жуть! Однако шутки в сторону. Загадочные строки волшебника Мерлина во французском изложении были определённым образом «транслированы» Великим инквизитором Франции доминиканцем Жаном Брегалем, руководившим реабилитацией Жанны: из «дубового леса выйдет Дева» — это указание на родину Жанны-Девы (в протоколе Руанского процесса прямо сказано, что дубовый лес Шенье был виден с порога её дома); «наполнит остров ужасным криком» — это предвидение того, что громкая слава о победах Жанны повергнет в ужас всех англичан; изречение «она будет убита оленем с десятью рогами» имеет отношение к тому, что Жанна погибнет от рук англичан, когда новому королю Англии Генриху исполнится десять лет; а «четыре увенчанных золотыми коронами рога» означают первые относительно благополучные годы его правления. Потом Генрих свихнёися, и благополучные года станут не благополучными.
А что такое «тогда придёт в движение Датский лес»? Гласдейл особенно много думал над этим высказыванием. И при чём здесь «Приди, Камбрия, и присоедини к себе Корнуолл!» Камбрия, объясняет Жан Брегаль, — это Сикамбрия в Паннонии (современная Австрия), откуда по легенде вышли франкские племена, и это, конечно же, призыв к завоеванию Англии.
Были и другие тексты пророчества Мерлина. Граф Дюнуа в старости рассказывал, что накануне штурма Орлеана кто-то передал пленённому некоторое время назад английскому военачальнику графу Суффолку лист с четверостишием, в котором упоминалась «Дева, что придет из дубового леса и проскачет по спинам лучников и против них». Что сказал граф Саффолк, сложно сказать, но он тоже хорошо знал все эти пророчества. И Жанна знала, представьте. Другое дело — как она к ним относилась. В протоколе Третьего публичного допроса 24 февраля 1431 года мы можем прочесть следующее: 

«Далее она показала, что вблизи Домреми находится некий лес, именуемый Дубовой рощей или по-французски Воis Chesnu (протокол вёлся на латыни), каковой виден с порога её отчего дома и до него менее пол-лье. Затем она сказала, что когда пришла к своему королю, то некоторые спрашивали, не растет ли в ее краю лес, который называется Воis Chesnu, потому что были пророчества, что из окрестностей этого леса должна прийти Дева, которая будет творить чудеса. Однако названная Жанна заявила, что она этому не верила».

Литературные образы были понятны нашей с вами героине не меньше, чем вполне образованному английскому рыцарю, но если Жанна не предавала пророчествам особого значения, то сэр Уильям верил им, как истине в высшей инстанции. А тут как раз кто-то предложил ему почитать один из древних текстов (неизвестно какой) этого пророчества, и Уильям Гласдейл даже задумался: вот она, легендарная Дева! Она сама пришла на суд Божий и Человечий!

​