Как Александр I учился ждать, а Наполеон — торопиться

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

После Тильзита Европа будто на мгновение выдохнула. Не потому что наступил мир в настоящем смысле слова, — скорее потому, что после грохота Аустерлица, Йены и Фридланда континенту понадобилась тишина, чтобы понять: он не спасён, он только переведён в новое состояние зависимости.

Наполеон стоял в центре европейской сцены как человек, которому казалось, что история уже подписала с ним бессрочный контракт. Александр I, напротив, после поражений 1805—1807 годов оказался в положении государя, которому надо было одновременно сохранять достоинство, выигрывать время и не дать России превратиться в младшего партнёра французской империи.
Перемены начались не только на картах, но и в кабинетах. «Молодые друзья» Александра, некогда влиявшие на первые либеральные надежды царствования, уходили в тень. На первый план вышли люди более холодного расчёта. Министром иностранных дел стал Николай Петрович Румянцев — дипломат старой школы, воспитанный ещё екатерининской эпохой, сторонник осторожных сношений с Францией и защитник российских торговых интересов. Он был удобен времени: Россия нуждалась не в громких жестах, а в сложной игре, где мирный тон письма мог скрывать твёрдость ультиматума. Рядом возрастала роль Михаила Сперанского — человека, который думал о государстве как о механизме, требующем перестройки, а не только охраны.
Тильзитский мир на короткий срок разрядил атмосферу в Центральной Европе. Австрия выжидала, Пруссия, занятая французскими войсками, была похожа на связанного великана. Но именно в эти годы — 1807 и 1808-й — в Европе начиналось то, что Наполеон недооценил: реформа как подготовка к реваншу. Россия приступала к административным преобразованиям Сперанского. Пруссия искала спасение в реформах Штейна. Австрия укрепляла армию усилиями Стадиона и эрцгерцога Карла. В Германии пробуждалось национальное чувство: ещё вчера раздавленные, немцы уже требовали от своих правителей мужества и смотрели на Россию как на возможную силу будущего освобождения.
На европейскую сцену выходил новый участник — народное национальное движение. Оно ещё не всегда имело ясные формы, не всегда понимало собственную силу, но уже умело давить на троны. Народы, униженные французским диктатом, ждали реванша; правительства, только что потерпевшие катастрофы, понимали: броситься на Наполеона преждевременно — значит погибнуть окончательно. Александр I, пожалуй, яснее многих видел эту опасность. В инструкциях своим послам он повторял одну мысль: надо терпеть, надо копить силы, час возмездия ещё не настал. Наполеоновская империя, считал он, сама войдёт в полосу кризиса. Нужно не опередить историю, а дождаться её поворота. Внешняя политика Александра после Тильзита строилась на двух направлениях: 

Первое — дипломатическое противостояние Франции внутри самой «тильзитской системы», то есть формально в союзе, но по сути в постоянном соперничестве. 
Второе — решение пограничных задач России: турецкой и шведской.

С Турцией всё было особенно сложно. По Тильзитскому миру Наполеон взял на себя роль посредника между Россией и Османской империей. Петербург пытался уклониться от этой «услуги», понимая, что французское посредничество редко бывает бескорыстным. Но отказаться было трудно. Военные действия приостановились, дипломаты погрузились в бесконечные разговоры о разделе европейских владений Турции. Все понимали призрачность этих проектов, но Россия не могла просто выйти из игры: иначе Франция укреплялась бы на Балканах и у самого Константинополя.
Наполеон же действовал в своём стиле: под видом посредника он разжигал реваншистские настроения в Стамбуле и хотел, чтобы Россия как можно глубже увязла на юге. Ему было выгодно держать Петербург связанным турецкими делами, тревожить Австрию слухами о разделе Балкан и тем самым отводить её внимание на Восток. Балканский вопрос становился для него не столько вопросом территорий, сколько инструментом европейской шахматной партии: поссорить Россию и Австрию, нейтрализовать Вену, освободить себе руки против Англии и в Испании.
Похожая логика стояла и за подталкиванием России к войне со Швецией. Швеция была союзницей Англии, а Финляндия находилась слишком близко к Петербургу, чтобы Александр мог относиться к ней спокойно. Присоединение Финляндии должно было устранить угрозу северного плацдарма — английского сегодня, французского завтра. Кроме того, территориальные приобретения могли послужить внутренним оправданием тяжёлого союза с Францией: после унижений 1805—1807 годов России требовалось показать обществу, что Тильзит приносит не только горечь, но и выгоды.
Но пока Александр выстраивал осторожную линию, Наполеон уже использовал тильзитскую передышку для новых захватов. В ноябре 1807 года французские войска вошли в Испанию. Сначала это объяснялось войной с Португалией, союзницей Англии. Затем император решил просто заменить испанских Бурбонов своим братом Жозефом Бонапартом. Казалось, дело привычное: династии падают, армии входят, Европа молчит. Однако Испания ответила не придворной интригой, а народной войной. Партизанское сопротивление, английская поддержка, поражения французов при Байлене и Синтре — всё это впервые серьёзно ударило по мифу о непобедимости наполеоновской армии.
Испания стала для Наполеона болотом. И чем глубже он в нём вяз, тем нужнее ему становилась демонстрация прочного союза с Россией. Особенно перед Австрией, где всё громче звучали голоса сторонников новой войны. Александру встреча с Наполеоном тоже была нужна, — но как разведка, как проверка слабых мест французского императора. В Петербурге рассчитывали добиться признания Францией российских приобретений: Финляндии и Дунайских княжеств. Наполеон, попавший в затруднение на Пиренеях, не должен был слишком упираться — так рассуждали русские дипломаты.

Перед свиданием… 

Н началась сложная дипломатическая игра. Наполеон вновь пытался увлечь Александра грандиозными восточными проектами: раздел Турции, поход через Малую Азию, мечта об Индии. Но в Петербурге отлично понимали: разговоры об Индии нужны Франции прежде всего для того, чтобы отвлечь Англию и Россию от европейского театра, пока Наполеон будет доделывать свои дела на Западе. Александр не спешил. Он откладывал встречу под благовидными предлогами, и чем сильнее торопился Наполеон, тем очевиднее становилось: время теперь работает на Россию.
Летом 1808 года главной задачей Петербурга было удержать Австрию от преждевременного выступления. Александр хотел сохранить её — не только как государство, но и как будущего союзника. Австрийская горячность могла погубить всё: дать Наполеону повод для нового разгрома Вены и окончательно разрушить равновесие в Европе. Поэтому русский император убеждал, сдерживал, охлаждал. Одновременно ему приходилось убеждать и собственный двор, включая вдовствующую императрицу Марию Фёдоровну: встреча с Наполеоном необходима, союз с Францией пока нельзя рвать, как бы неприятен он ни был.
Петербургские письма в адрес Наполеона были образцом учтивой холодности. Французского императора называли «государь, брат мой», выражали готовность к встрече, но неизменно ставили условия: признание перехода Дунайских княжеств к России и отказ от расширения герцогства Варшавского. За церемониальными формулами скрывался торг, и торг жёсткий. Переговоры Румянцева с французским послом Коленкуром закончились неудачей. Франция была готова отдать России одно, но требовала себе другое: 

западную часть Балкан, 
влияние у проливов, 
участие в большой восточной авантюре. 

Коленкур даже предлагал России Босфор, оставляя Дарданеллы французам. Для Петербурга это выглядело не щедростью, а — ловушкой. Россия не желала быть втянутой в восточный поход, выгодный прежде всего Наполеону. Тем временем положение французского императора осложнялось. Испания показала Европе, что французам можно сопротивляться. Австрия оживилась. В германских землях, в Италии, в салонах и мастерских росло недовольство. Наполеону нужны были уступки — хотя бы видимость уступок, чтобы сохранить фасад(!) союза с Россией.
8 сентября 1808 года он подписал конвенцию с Пруссией о контрибуции и сроках вывода французских войск. Это был жест, рассчитанный в том числе на Александра. А рост воинственных настроений в Австрии заставил русского императора прекратить проволочки. Встреча становилась необходимой: она должна была остудить Вену и показать Европе, что тильзитская система ещё не рухнула.

Переговоры в Эрфурте 

Открылись 28 сентября 1808 года и продолжались до 14 октября. Наполеон превратил маленький город в театр имперского величия. Туда съехались зависимые монархи, князья, герцоги, владетельные особы, привыкшие теперь измерять своё достоинство степенью близости к французскому трону. Золотые мундиры, парады гвардии, балы, спектакли с парижскими актёрами — всё должно было внушить Европе мысль: союз двух императоров прочен, Наполеон всемогущ, Александр очарован. Но Александр очарован не был. Его письмо сестре Екатерине Павловне звучало почти насмешливо: «Бонапарт думает, что имеет дело с простаком; хорошо смеётся тот, кто смеётся последним». — Фраза сия многое объясняет. В Эрфурте Наполеон хотел подавить волю русского царя блеском и напором. Но Александр уже играл не роль побеждённого, а роль терпеливого противника, вынужденного улыбаться за одним столом с человеком, которого он рано или поздно рассчитывал остановить.
Эрфуртская конвенция подтвердила тильзитский союз, но ради того Наполеону пришлось уступить. Франция признала права России на Финляндию и Дунайские княжества. Правда, и здесь была спрятана дипломатическая мина: Россия должна была добиться от Турции добровольной передачи Молдавии и Валахии, а в случае австрийского нападения Франция обещала помощь. За этим пунктом стоял расчёт: получить от Александра встречное обязательство поддержать Францию против Австрии, если война всё-таки начнётся. Именно вокруг Австрии развернулась главная борьба. Наполеон хотел, чтобы Россия ясно сказала: при австрийском нападении она выступит на стороне Франции. Он шантажировал Вену проектами раздела Турции, намекал на войну на два фронта, демонстративно унижал австрийское значение. Но Александр стоял на своём! Он хотел сохранить Австрию, а не добивать её ради французских интересов. Получив заверения Вены, что она не начнёт войну первой, русский император отказался брать на себя конкретные антиавстрийские обязательства. В итоге спорная статья была написана расплывчато — дипломатическая победа иногда выглядит именно так: не громкая декларация, а туманная формула, не позволяющая втянуть страну в чужую войну.
Российское общество в целом сочувствовало Австрии. В Петербурге понимали: окончательный разгром австрийской монархии станет не только трагедией Вены, но и предвестием будущей угрозы России. Александр в Эрфурте демонстративно любезно принимал австрийского представителя барона Винцента, уверял, что у Австрии нет лучшего друга, чем он, и одновременно советовал прекратить открытое наращивание вооружений. Его позиция была двойственной только на поверхности: он не хотел войны сейчас, потому что хотел иметь союзника потом. За твёрдость по австрийскому вопросу Россия заплатила неудачами на других направлениях. Наполеон отказался вывести войска из Пруссии до полной выплаты контрибуции. Он не дал обязательств против расширения герцогства Варшавского, — а для Петербурга польский вопрос был болезненной угрозой, почти призраком будущей войны. Не удалось добиться и серьёзного согласования политики в отношении Англии. Совместное обращение к Лондону с предложением мира было составлено так, что Англия заведомо не могла принять условия: признание российских приобретений, а также Бонапартов на испанском престоле.
Эрфурт поэтому не был торжеством дружбы, хотя именно так его пытались представить. Это была встреча двух имперских одиночеств. Наполеон нуждался в России, чтобы удержать Европу от нового восстания против себя. Александр нуждался во времени, дабы Россия восстановила силы и решила свои пограничные задачи. Один торопился, потому что его система уже начинала трещать в Испании. Другой медлил, потому что понимал: слишком ранний разрыв может стоить России катастрофы. За блеском эрфуртских балов скрывалась будущая буря. Наполеон ещё казался хозяином континента, но впервые его победная машина буксовала. 

Александр ещё называл его «братом», но уже искал момент, когда можно будет перестать играть в братство. 
Европа ждала. 
Германия копила обиду. 
Австрия точила саблю. 
Пруссия реформировалась под сапогом оккупанта. 
Испания горела народной войной.

Тильзитская система продолжала существовать, но в ней уже слышался внутренний скрежет. Эрфурт стал не укреплением союза, а красивой декорацией над растущей трещиной. Наполеон хотел показать миру нерушимость своей власти. Александр же показал другое: Россия умеет отступать, ждать, улыбаться — и не подчиняться.

​