Россия на пороге нового века: великая Империя между традицией и бурей истории

«В пределах Российской державы обитают различные народы,
отличающиеся языком, обычаями и образом жизни,
однако все они состоят под верховною властью
всероссийского монарха».
Иоганн Ф. Гакман

Первая половина XIX века стала для России временем напряжённого исторического дыхания — эпохой, когда огромная держава пыталась удержать равновесие между прошлым и будущим. Если XVIII столетие, по меткому выражению Александра Сергеевича Пушкина, Россия начинала «при стуке топора и громе пушек», когда Пётр I закладывал фундамент империи, прорубая окно в Европу, то в XIX век страна вступала уже зрелой державой — мощной, огромной, заметной на мировой политической карте. За столетие Империя успела закрепиться на берегах Балтики, застолбить позиции на Чёрном море и превратиться в одну из решающих сил европейской политики. Державный глас всё чаще звучал на дипломатических конгрессах, а решения русских монархов и министров всё сильнее влияли на судьбы континента.
Однако Европа вступала в новый век не в спокойствии, а в грохоте революций и войн. Великим потрясением стала Великая французская революция, разрушившая привычный порядок старой Европы. С 1789 г. континент оказался втянут в ожесточённую борьбу между революционной Францией и монархическими державами, во главе которых стояла Англия. А затем на политическую сцену вышел человек, чьё имя на долгие годы обернулось символом европейской войны и амбиций — Наполеон Бонапарт. После переворота 1799 г. Франция превратилась в экспансионистскую державу, стремящуюся подчинить себе весь континент.

Политика внутренняя и внешняя

Европа вступала в XIX век под гром наполеоновских пушек. Именно тогда Россия заняла одно из центральных мест в так называемом «европейском концерте держав», главной задачей которого стало недопущение французского господства над континентом. Но наполеоновские войны были лишь одним из сложных узлов международной политики. Не менее значительным оказался так называемый Восточный вопрос — борьба европейских держав за влияние на территории ослабевающей Османской империи. Для России сия проблема стала одной из ключевых задач внешней политики XIX в. Занимая уникальное положение меж цивилизациями, огромное пространство имперских земель соединяло Европу и Азию, а позднее и Америку. География сама превращала страну в мост между континентами. Особенно заметной стала «посредническая» роль в XIX столетии.
Первая половина века — так называемый дореформенный период — была насыщена важнейшими событиями. Российская империя представляла собой гигантское государство, раскинувшееся от Балтики до Тихого океана и от Полярного круга до Кавказа. Современников поражали её размеры. Ещё в книге немецкого географа-педагога, служившего в России, — Иоганна Фридриха Гакмана: — «Пространное землеописание Российского государства», изданной в Санкт-Петербурге в 1787 году, отмечалось: «Не находим по всему земному шару другого государства, которое бы пространством своим с Российским могло сравниться».

В состав империи входили не только русские земли, но и огромные территории — Литва, Белоруссия, большая часть Украины, Прибалтика, степные области Северного Кавказа, Закавказье, западные районы Казахстана, Поволжье, Урал, Сибирь, Дальний Восток и даже владения в Северной Америке. Формирование столь многонационального государства было длительным историческим процессом. Его границы складывались веками — через дипломатические договоры, военные победы, добровольные союзы и прошения народов о принятии под покровительство России. В XVIII столетии после ряда войн и дипломатических соглашений империя значительно расширилась. Но этот процесс продолжался и в первой половине XIX века, когда Россия окончательно закреплялась на Кавказе, в степных районах юга и на восточных рубежах.
Одновременно происходило расширение международных связей страны — политических, экономических и культурных. Европа вступала в эпоху становления капиталистического мира, когда усиливались торговля, конкуренция и борьба за рынки. Эти процессы не могли не затронуть Россию. Однако развитие капиталистических отношений здесь шло медленнее, чем в ведущих странах Западной Европы. К середине XIX в. всё заметнее становилось экономическое и техническое отставание страны. Это противоречие определяло многое — и внутреннюю жизнь государства, и его внешнюю политику. Являвшуюся частью общей государственной стратегии — курсом, определяющим отношения страны с окружающим миром. Её главным инструментом оставалась дипломатия. Но характер этой политики неизбежно определялся внутренним устройством государства.
Самодержавная Россия — крепостническая страна, где господствующее положение занимали дворянство с помещиками. Посему внешняя политика Империи нередко сочетала общенациональные интересы с задачей сохранения старого общественного порядка. Царская власть стремилась поддерживать международное влияние государства и одновременно удерживать внутри страны традиционную социальную систему. Но — остановить исторические перемены было невозможно.

Буржуазные перипетии

В первой половине XIX века в России постепенно начинался переход от мануфактуры к фабрике. Развивалась техника, распространялись машины, расширялась промышленность и транспорт. Формировался новый социальный слой — наёмные рабочие, всё больше отрывавшиеся от традиционного крестьянского уклада. Одновременно возникала промышленная буржуазия. Однако большинство помещиков продолжало придерживаться старых методов хозяйствования. Они стремились увеличить доходность имений привычными способами — усилением эксплуатации крестьян и расширением товарного производства. Россия активно вывозила за границу хлеб, сельскохозяйственное сырьё и лес, необходимый европейскому кораблестроению. Торговля через Балтийское море — традиционно. Но в XIX столетии всё большее значение приобретали порты Чёрного и Азовского морей.
После отказа России от участия в континентальной блокаде 1810-го, введённой Наполеоном I против Великобритании в ходе европейских войн (практически мировых!), и особенно после падения наполеоновской системы — значительно вырос экспорт текстильной продукции. Однако конкурировать с промышленно развитой Англией и Францией на европейских рынках было трудно. Поэтому русские купцы всё чаще обращали внимание на восточные рынки — Персию и Турцию. Способствовали тому успехи российской политики на Кавказе и в Причерноморье, укрепление позиций на восточном побережье Чёрного моря и получение преимуществ в торговом мореходстве на Каспии.

Появление российской буржуазии в условиях крепостного строя имело свою специфику. Но государство не могло игнорировать растущие интересы торгово-промышленных кругов. Оттого правительство проводило политику протекционизма — защищало отечественную промышленность и содействовало продвижению русских товаров на зарубежные рынки. И всё же главной задачей самодержавия оставалось сохранение существующего порядка. Реформы, проекты преобразований и даже дипломатические шаги нередко подчинялись неостановимой цели — обновить внешний облик империи, не разрушая её социального фундамента. Так Россия первой половины XIX в. существовала в состоянии исторического напряжения.
С одной стороны — огромная империя, одна из главных сил мировой политики.
С другой — общество, где старый крепостнический порядок всё очевиднее вступал в противоречие с новой эпохой. Это противоречие медленно зрело под поверхностью внешнего могущества, — дабы спустя несколько десятилетий привести страну к глубоким реформам и новым историческим поворотам.

«Негласный комитет»: первые надежды эпохи Александра I

Начало XIX в. Россия встретила в состоянии тревожного ожидания. Европа ещё не оправилась от грозного потрясения — Великая французская революция показала, насколько быстро может рухнуть старый порядок. В Петербурге сии события помнили слишком хорошо: призрак революции витал над монархиями Европы, и новый российский император не мог этого не понимать. Когда в 1801 г. на престол взошёл Александр I, молодой государь решил действовать в духе времени. Почти сразу вокруг него возник небольшой круг доверенных советников — так называемый «негласный комитет». В него вошли люди его поколения и воспитания: Адам Ежи Чарторыйский, Николай Новосильцев, Павел Строганов и Виктор Кочубей. Их нередко называли «молодыми друзьями» императора. Эти люди мечтали обновить российскую государственность. Им казалось, что империи необходимо придать более современный европейский облик, — не разрушая самодержавия, но сглаживая его наиболее архаические формы. Россия должна была стать более рациональной, более управляемой, более «похожей на Европу».
Однако сама эпоха ставила этим мечтам строгие пределы. Реформаторы принадлежали к высшему дворянству и мыслили в рамках интересов своего сословия. Они стремились улучшить систему, но не ломать её основания. В результате многие проекты оставались лишь на бумаге. Спустя столетие знаменитый историк Василий Ключевский объяснял неудачи этих преобразований весьма трезво. По его мнению, «молодые друзья» плохо представляли себе реальное состояние огромной империи. Они пытались заимствовать готовые образцы западноевропейских институтов, не учитывая, что российская действительность была устроена иначе. Поэтому многие проекты реформ неизбежно сталкивались с реальной жизнью и разбивались о неё.
Даже деятельность выдающегося реформатора Михаила Сперанского не смогла полностью перестроить громоздкую систему управления. Как позже признавал один из участников «негласного комитета» граф Строганов, старое государственное устройство оставалось «бесформенным зданием», которое реформаторы лишь слегка подновили, но так и не перестроили.

Рождение Министерства иностранных дел

Одной из наиболее заметных реформ стала перестройка государственного аппарата. Особое внимание император уделял внешней политике — сфере, в которой Россия играла всё более значительную роль. 8 сентября 1802 года был издан манифест, который создавал восемь новых министерств. Среди них появилось и Министерство иностранных дел Российской империи. Оно должно было заменить старую Коллегию иностранных дел, учреждённую ещё при Пётре I. Теперь внешняя политика должна была проводиться через министерскую систему. Император определял общий курс, а министр отвечал за его практическое осуществление.
Первым руководителем ведомства стал государственный канцлер Александр Воронцов. Затем пост занимали Чарторыйский и Андрей Будберг. С 1807 по 1814 гг. внешнеполитическое ведомство возглавлял влиятельный сановник Николай Румянцев, получивший в 1809 г. звание канцлера. Однако устойчивости в руководстве министерством долго не было. Политический курс России в начале XIX в. нередко менялся — вместе с европейской ситуацией. Эти «зигзаги» отразились и в структуре ведомства: с 1816 по 1822 гг. им одновременно управляли два статс-секретаря — Карл Нессельроде и Иоаннис Каподистрия.

Реформа министерств не была мгновенной. Старые коллегии ещё долго существовали рядом с новыми ведомствами. Это создаёт характерную картину российской бюрократии того времени: две системы управления работали одновременно, мешая друг другу. Коллегия постепенно теряла значение и занималась в основном текущими делами — вопросами российских подданных за границей, иностранцев в России, хозяйственными и административными задачами. В 1811 г. император подписал документ «Общее учреждение министерств», который впервые ввёл единообразную структуру управления. Основными подразделениями стали департаменты, между которыми устанавливалась строгая вертикаль подчинения. Тем не менее окончательно старый порядок исчез лишь при следующем императоре — Николае I. В 1832 г. Коллегия иностранных дел была окончательно упразднена и превращена в одно из подразделений министерства.
Главным политическим органом ведомства стал Департамент внешних сношений. Наряду с ним существовали департамент внутренних сношений и департамент хозяйственных и счетных дел. Ещё раньше, в 1819 году, был выделен особый Азиатский департамент, занимавшийся делами Востока. С некоторыми изменениями эта структура просуществовала почти четверть века — до 1856 г., когда пост министра иностранных дел занял Александр Горчаков, сменив Нессельроде.

Поэты и дипломаты

Служба в Министерстве иностранных дел имела особый статус. На неё зачисляли только по высочайшему указу. Каждый чиновник подписывал обязательство хранить государственные тайны и не вступать в неофициальные контакты с иностранными дипломатами. Интересно, что среди подписавших такие обязательства можно увидеть не только фамилии старинных аристократических родов — Гагариных, Долгоруких, Паниных и Трубецких, — но и имена будущих классиков русской литературы. В разные годы в ведомстве служили:

Александр Пушкин
Вильгельм Кюхельбекер
Константин Батюшков
Александр Грибоедов
Фёдор Тютчев

Для одних служба была лишь коротким эпизодом, для других — настоящей дипломатической карьерой. Но сама возможность такого соседства поэзии и политики говорит о своеобразии российской элиты той эпохи. К началу 1820-х годов либеральный настрой Александра I заметно угас. Европейские революции, войны и внутренние страхи власти постепенно толкали его к более консервативному курсу. Многие проекты реформ так и остались лежать «под сукном». При правлении Николая I реформаторская энергия окончательно уступила место осторожности. Особое место в дискуссиях занимал вопрос о судьбе крепостного права.
Сам император относился к нему отрицательно, но решиться на отмену не смог. Как метко заметил идеолог николаевской эпохи Сергей Уваров, проблема крепостничества была тесно связана с судьбой самодержавия. Затронуть одно — означало поколебать другое. Поэтому реформы первой половины XIX века оказались робкими и непоследовательными. Они сталкивались с сопротивлением дворянства и осторожностью высшей бюрократии. В результате власть теряла поддержку сразу с двух сторон: справа её обвиняли в излишних новшествах, слева — в нерешительности. Так постепенно в российском обществе начала нарастать новая политическая энергия — энергия оппозиции, которая уже в середине века поставит перед страной вопрос о глубоких преобразованиях старого порядка.

Собственно же война 1812 года и последующие кампании Наполеоновских сражений оказали противоречивое влияние на экономику Российской империи. С одной стороны: военные расходы и разорение западных губерний в годы Отечественной войны тяжело ударили по хозяйству страны. С другой — после разгрома наполеоновской системы оживилась внешняя торговля: восстановились европейские рынки, вырос экспорт сырья и текстильной продукции, что способствовало постепенному экономическому подъёму в послевоенные годы.

​