Империи перед разрывом: континентальная блокада и конец иллюзий

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Эрфуртская встреча Александра I и Наполеона внешне выглядела торжеством дипломатии: императоры улыбались, обменивались любезностями, демонстрировали Европе почти братскую сердечность. Казалось, после Тильзита два властителя континента вновь подтвердили: мир держится на их рукопожатии...

Но за этой блестящей декорацией уже слышался глухой скрежет будущей катастрофы. По существу, в Эрфурте не была решена ни одна крупная проблема. Александр добился лишь одного важного признания: судьба Бессарабии, Молдавии, Валахии и Финляндии должна рассматриваться как дело двусторонних отношений России с Турцией и Швецией. Наполеон соглашался признать те изменения, которые возникнут в результате этих переговоров. Но всё прочее — Англия, Австрия, Пруссия, герцогство Варшавское, континентальная блокада, сам союз России и Франции — осталось в тумане формулировок.
Эрфуртская конвенция была похожа не на прочный договор, а на дипломатическую ширму. Она повторяла неопределённость Тильзита и оставляла обеим сторонам простор для собственного толкования обязательств. Каждый слышал в ней то, что хотел услышать. Каждый оставлял за собой право отступить, когда обстоятельства изменятся. Так показное радушие двух императоров лишь ненадолго отсрочило неизбежное столкновение. Александр и Наполеон уже не столько строили союз, сколько пытались замаскировать возрастающее взаимное недоверие.
Наполеон в Эрфурте выиграл главное — время. Ему нужно было завершить войну в Испании. Осенью 1808 года он ещё верил, что один сокрушительный удар решит всё: Испания будет покорена, англичане изгнаны из Португалии, а Пиренейский полуостров включён в систему континентальной блокады. В октябре он лично возглавил армию. Но здесь великий полководец столкнулся не просто с армией, а с народом. Победы над регулярными войсками не давали окончательной победы. Испанская война стала иной школой сопротивления: партизаны исчезали, возвращались, наносили удары, сливались с населением. Англичане, взаимодействуя с ними, удерживались на полуострове. Кампания, которую Наполеон хотел закончить стремительно, превращалась в затяжную язву империи. Именно в Эрфурте произошло ещё одно событие, незаметное для публики, но значительное для будущего. Талейран, бывший министр иностранных дел Франции, формально выступавший консультантом Наполеона, тайно предложил Александру I своё сотрудничество.

«Предвиденная-непредвиденная» ситуация…

Конечно, князь Беневентский не был человеком бескорыстного подвига. Материальные расчёты играли свою роль. Но сводить его поступок только к деньгам было бы слишком просто. Талейран всё яснее видел то, чего не хотел признавать сам Наполеон: политика постоянного расширения, блокад, угроз и насильственного переустройства Европы ведёт Французскую империю к истощению. После вторжения в Испанию, давления на Пруссию и Австрию, после попытки подчинить весь континент воле одного человека он понял: система Наполеона грандиозна, но внутренне обречена.
Александр сделал из этого свой вывод: если сам Талейран ищет тайных связей с Россией, значит, в монолите Французской империи появилась трещина. И трещина эта будет расширяться. Вскоре Талейран установил контакт и с австрийским послом в Париже Меттернихом. Вена внимательно прислушивалась к любым признакам слабости Наполеона. Австрийское правительство было встревожено испанскими событиями. Если сегодня французский император без особых оснований свергает испанских Бурбонов, почему завтра он не сделает того же с Габсбургами? Если путь на Восток лежит через австрийские земли, кто даст гарантию, что Австрия не станет очередной ступенью в наполеоновском походе? Интриги Талейрана и осторожные заверения Александра укрепили Вену в мысли: союз России и Франции не так прочен, как кажется. Значит, война на два фронта Австрии, возможно, не грозит. 
Австрия начала готовиться к реваншу. Её вдохновляла Испания, её обнадёживали слухи о готовности тирольцев подняться против французов, её подталкивало национальное чувство в Германии. Но одной ненависти к Наполеону было мало. Чтобы народная война разгорелась, нужен был первый крупный военный успех. Без него восстания оставались бы вспышками, а не пожаром. В Вене действовал и страх. Наполеон уже доказал: для него договоры существуют до тех пор, пока они полезны. Границы, династии, права соседей — всё могло быть отменено волей победителя. Австрия понимала: промедление тоже опасно. Сегодня она ещё может готовиться к войне, завтра — быть поставленной перед фактом собственного расчленения.
Россия играла в этой драме двойственную роль. Александр не хотел прямого столкновения с Австрией, хотя формально оставался союзником Наполеона. Румянцев убеждал австрийских дипломатов не начинать войны, предупреждал, что это поставит Россию в труднейшее положение. Сам Александр уговаривал Шварценберга дождаться более благоприятного часа. Но, увидев решимость Вены, фактически дал понять: Россия будет медлить, уклоняться, избегать ударов. Его положение было странным до парадокса: стоя формально по одну сторону с Францией, он не мог не желать Австрии успеха. В Пруссии сочувствие Австрии было велико. Офицеры, придворные, горожане жаждали выступить против Наполеона. Но король Фридрих Вильгельм III понимал: без России новая война с Францией была бы безумием. Поэтому Берлин колебался, и в последний момент не решился.

Австрия всё же пошла на войну

В апреле 1809 года её войска двинулись в Италию, Баварию и герцогство Варшавское. Но разделение сил стало роковой ошибкой. 8 июля Наполеон разбил австрийцев при Ваграме, а 12 июля было заключено перемирие. Восстания в Тироле, летучие отряды в Северной Германии, национальный подъём — всё это было симптомом пробуждения, но ещё не силой, способной сломить французскую военную машину. Австрии пришлось принять тяжёлый мир. Франция получила Далмацию, часть владений Габсбургов отошла герцогству Варшавскому, Восточная Галиция была передана России — как вознаграждение за действия, которых фактически не было. Русский корпус простоял у границы, стараясь причинить Австрии как можно меньше беспокойства.
Война 1809 года окончательно испортила русско-французские отношения. Наполеон понял: настоящей поддержки от России он не получит. Французская дипломатия уже заговорила языком угроз. Но разрыв пока был преждевременным. Наполеону всё ещё нужен был хотя бы внешний вид союза с Петербургом. Поэтому он и позволил России получить Восточную Галицию. Однако этим уже никого нельзя было обмануть: союз становился пустой оболочкой.
Особенно тревожила Петербург польская проблема. Герцогство Варшавское росло, польские надежды оживали, а Наполеон умело подогревал мечты о восстановлении сильной Польши. Для России это было прямой угрозой. Петербург пытался добиться от Франции твёрдых гарантий, что Польша никогда не будет восстановлена. Наполеон таких обязательств принимать не собирался. Польша оставалась для него рычагом давления на Россию.

Не менее важным был и восточный вопрос...

Французская дипломатия стремилась затянуть русско-турецкую войну, удерживая Россию связанной на юге. Для Наполеона Польша и Константинополь были теми пунктами, по которым он не желал уступать. А для России именно эти вопросы затрагивали её безопасность, престиж, исторические интересы. К политическим противоречиям прибавлялись экономические... Континентальная блокада, задуманная как оружие против Англии, всё больше превращалась в оружие против самой Европы. Закрыть все порты континента для английских товаров было невозможно. Но попытка сделать это разоряла торговлю, душила порты, раздражала купцов, поднимала цены и унижала национальное чувство зависимых государств.
Россия особенно остро ощущала вред блокады. Её территория не была разорена войнами 1805—1809 годов, но казна несла тяжёлые военные расходы, государственный долг рос, торговля с Англией была подорвана. Балтийская торговля сужалась из-за войны и французского контроля над ганзейскими городами. Черноморская почти остановилась из-за войны с Турцией. Торговля с Кавказом и Средним Востоком страдала из-за войны с Персией. Для великой державы это было не просто неудобство — это была экономическая ловушка. Александр тянул с настоящим выполнением блокадных мер. Россия фактически присоединилась к блокаде лишь к моменту Эрфуртского свидания, да и тогда делала это без энтузиазма. Даже французские дипломаты понимали серьёзность положения: слишком долго терпеть такую систему Россия не могла без риска внутреннего потрясения.
Наполеон, кроме того, перекрыл Петербургу доступ к иностранным займам. Лондон после разрыва отношений перестал быть источником кредитов и субсидий. Генуя и Голландия, где действовали крупные банкирские дома, находились под французским влиянием. А сам Наполеон, постоянно нуждавшийся в деньгах, не собирался облегчать финансовое положение России. Попытки заменить английскую торговлю торговлей с Францией оказались бесплодными. Широкая сухопутная торговля требовала средств и инфраструктуры, которых не было. Морская торговля в больших масштабах оставалась невозможной из-за господства британского флота. Получалось, что союз России и Франции не имел экономического основания. Он был не союзом интересов, а временным политическим компромиссом. Россия стала искать выход через нейтральную торговлю. 
Американские, ганзейские, греческие суда приходили в русские порты. Под нейтральными флагами ввозились и английские товары — иногда открыто, чаще контрабандой. Для Петербурга это было не столько нарушение, сколько способ не задохнуться. Румянцев пытался использовать ситуацию для создания самостоятельной российской торговли, менее зависимой и от Англии, и от Франции. Он предлагал развивать отечественные торговые дома, привлекать национальный капитал, ограничивать влияние иностранных купцов. Но эта программа не дала быстрых результатов. Ей мешали и слабость купеческой инициативы, и административная мелочность, и сама противоречивость государственной регламентации. В итоге континентальная блокада не уничтожила русско-английскую торговлю полностью, но внесла хаос в систему внешней торговли России. Нейтральная торговля стала спасительным клапаном. Однако именно поэтому она раздражала Наполеона: она подрывала всю блокадную систему, которая к 1810 году уже показала свою неэффективность.
В августе 1810 года Наполеон провозгласил трианонский тариф. Под конфискацию и уничтожение попадали колониальные товары — фактически любые продукты мирового сырьевого обмена, независимо от того, из какой страны они поступали. Французский император потребовал от России принять аналогичные меры. Для Петербурга это означало закрыть последний законный путь торговли и добровольно обратить всю тяжесть блокады против себя.
В ответ Россия пошла своим путём. В конце 1810 года был принят новый тариф и «Положение о нейтральной торговле на 1811 год». Они облегчали доступ нейтральных судов в русские порты, упрощали торговые правила, повышали ввозные пошлины и поощряли вывоз российских товаров. Английский флаг оставался под запретом, но сама торговля с нейтральными странами получала простор. Это был уже не дипломатический намёк, а открытый вызов. До этого Россия и Франция ещё могли прятаться за туманными формулами Тильзита и Эрфурта. Теперь спор вышел на поверхность. Пока он был торговым. Но за пошлинами, тарифами и портовыми правилами уже стояли армии.

Тильзитская система умерла не в день Бородина и не при переходе Немана. Она умерла раньше — в кабинетах, на переговорах, в таможенных уставах, в испанских горах, в австрийских страхах, в польских надеждах, в русском раздражении блокадой. Эрфурт оказался не укреплением союза, а его последней театральной паузой. Императоры ещё улыбались друг другу. Дипломаты ещё писали осторожные ноты. Газеты ещё могли говорить о мире. Но Европа уже слышала другое: за кулисами истории выдвигались пушки.

​