Конец османского владычества на Балканах

ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Конец османского владычества на Балканах наступил в 1912 г. с Первой Балканской войной, когда Болгария, Сербия и Черногория успешно изгнали турок. Это событие стало кульминацией длительного процесса ослабления Османской империи, начавшегося с поражения от России в 1877—1878 гг. и приведшего к подъему националистических и повстанческих движений на Балканах, особенно в Македонии...

В 1913 году последовала Вторая Балканская война, в которой Греция, Сербия и Болгария оспаривали контроль над Македонией, что привело к поражению Болгарии, союзником которой уже была Османская империя. Объединенные сербские и греческие армии не только отразили болгарское наступление, но и перешли в контрнаступление. В результате этих войн Османы лишились большей части своих европейских территорий, а Сербия значительно укрепилась, что способствовало идеям объединения южнославянских народов и стало важным фактором, предваряющим балканский кризис 1914 года и Первую мировую войну. Румыния, имея свежие силы, воспользовалась моментом и вторглась в Болгарию с севера, нарушив мирный договор. Османская империя также нанесла удар, продвинувшись во Фракии и вернув Адрианополь. Итогом Бухарестского договора стало то, что Болгария потеряла большую часть своих завоеваний в Первой Балканской войне и была вынуждена отдать Румынии южную треть Добруджи.
К началу XX века, несмотря на обретение независимости Болгарией, Грецией, Черногорией и Сербией, многие представители их этнических групп всё ещё находились под османским управлением. Основными причинами Первой Балканской войны были неспособность Османской империи к эффективному управлению и реформам, а также неспособность Великих держав договориться о проведении этих реформ. Важную роль сыграло и создание Балканской лиги, члены которой были убеждены в своей способности победить турок. Потеря всех европейских территорий к западу от реки Марица привела к массовому переселению турок в центральные регионы Османской империи, что вызвало значительный демографический сдвиг. Для турецкого народа Балканские войны стали глубокой национальной трагедией, воспринятой как катастрофа, которая, по мнению некоторых историков, ускорила окончательный крах империи.

Осада Адрианополя, 1912

Адрианополь сейчас известен как Эдирне, город на территории современной Турции, недалеко от болгарской границы. В феврале 1912 года Болгария, Сербия, Греция и Черногория заключили союз с целью отвоевать у Турции её европейскую территорию. Война началась в октябре. Турки, фатально ограниченные неэффективностью и плохой организацией своего комиссариата, неуклонно отступали под натиском вторгшихся армий. Шкутари и Адрианополь, их важнейшие города в Европе, были осаждены. Филипп Гиббс, британский наблюдатель и военный корреспондент в греческой армии, писал в книге «Осада Адрианополя» (1912): 

Так продолжалась осада, утомительная и бесконечная, и я как можно чаще выходил в горы, уклоняясь от бдительных офицеров, которые быстро замечали красную нарукавную повязку корреспондента, и ехал или шёл как можно дальше от главной дороги, пока не достигал последнего холма, с которого открывался вид на город. Издалека башни, крыши, купола и минареты Адрианополя казались миражем сквозь солнечную дымку и тонкую завесу тумана. Небо над ним было совершенно ясным. Над горизонтом виднелось лишь несколько пушистых облаков.
Но внезапно, когда я однажды наблюдал этот вид, появилось новое облако, похожее на огромный снежный шар, которое развернулось и расплылось в кудрявых перьях, а затем, через несколько мгновений, исчезло. Это был взрыв огромного снаряда, и его грохот сопровождался раскатами грома, которые, казалось, сотрясали холмы. Два, три, четыре снаряда лопнули одновременно, как пузыри, а затем последовали длинные низкие раскаты громоподобного звука, похожие на барабанный бой. Шум имел своеобразный ритм, как азбука Морзе, с длинными и короткими ударами, сигнализирующими о смерти. Его производили болгарские батареи на холмовых укреплениях, и на него отвечали турецкие батареи с соседних холмов. Вскоре, когда клубы дыма от орудий рассеялись в атмосфере, я увидел, что высокие прямые столбы дыма поднимаются над городом Адрианополь и не утихают. Они неуклонно поднимались и расплывались наверху, разбрасывая по небу огромные клубы черной мути. Это был дым от зданий, подожженных снарядами. Из долин, пролегающих между холмами, поднимались столбы черного дыма. Турецкие снаряды, отброшенные далеко от укреплений, падали на маленькие деревни, некогда находившиеся под турецким владычеством, а теперь покинутые всеми жителями. Вскоре от них не останется ничего, кроме почерневших пней и груд пепла. Однажды, наблюдая за происходящим, я увидел две сцены в этой мрачной драме, от которых у меня заколотилось сердце.
<…>
Огромная птица пролетела по небу к городу, и во время полета она пела монотонную песню, похожую на жужжание огромной пчелы. Это был моноплан, пилотируемый болгарским летчиком, который вызвался разведать турецкие укрепления. Он быстро скрылся в дыму, и некоторое время я внимательно прислушивался к яростному обстрелу, который, казалось, встретил этого крылатого шпиона. Через полчаса самолет вернулся, продолжая полет. Быстро удаляясь от преследующих его снарядов с невысоких холмов. Его крылья были пронзены, так что сквозь них можно было видеть небо, но он летел ровно, спасаясь от смертельной погони, и я как будто слышал его ритмичное сердцебиение над головой. 
Теперь его спасение было несомненным. Он насмехался над преследованием снарядов, и громкий стук его двигателя надо мной был песней триумфа. Я смотрел, как он снова исчезает — в безопасное место. Так казалось… Но смерть имеет множество способов захватить человека, и когда я вернулся к Мустафе-паше в тот день, я услышал, что несчастный летчик, после того как спасся от пушек, упал с большой высоты в пределах видимости дома, и что тело героя лежало раздробленным в обломках его самолета. Затем в другой день я стал свидетелем другой драмы в воздухе.
Пока наблюдал за клубами дыма от осадных орудий, слева от четырех высоких минаретов великой мечети Адрианополя что-то мерцало и блестело. Это был гладкий шелк дирижабля, отражающий лучи солнца; этот сигарообразный аппарат медленно и неуклонно поднимался на приличную высоту, хотя, думаю, он был привязан с одного конца. Он поднялся над мирной землей в великую тишину, которая длилась около десяти минут. Затем внезапно раздался ужасный раскат грома, и слева от дирижабля разорвался снаряд. Я издал громкий крик. Мне показалось, что хрупкий аппарат взорвался и исчез в никуда. Но несколько секунд спустя, когда Дым рассеялся, я увидел дирижабль, все еще неподвижно зависший над землей, нетронутый этой смертоносной машиной. Второй снаряд взмыл в небо, далеко справа; и в течение часа я наблюдал, как снаряды непрерывно поднимались вокруг этого дирижабля, пытаясь сбить его с высоты, но так и не попав в него. Я не знаю имен пилотов этого корабля, но кем бы они ни были, они могут похвастаться храбростью, которая удерживала их на своих позициях в небе — среди этой бури снарядов. Именно ночью бомбардировка Адрианополя достигла вершин адской красоты. Тогда небо задрожало от вспышек света, языки пламени вырвались из склонов холмов, и огненные шары танцевали между звездами.
Когда я лежал в постели после дня, проведенного в горах, шум бомбардировки прогонял сон, и каждое крупнокалиберное орудие сотрясало старый турецкий фермерский дом, в котором я жил, словно на крышу сваливали тяжелые железные кровати. Затем раздался непрерывный грохот артиллерии. Он был настолько громким и казался таким близким, что на мгновение мне пришла в голову безумная мысль, что турки прорвались из осажденного города и что в Мустафе-паше идут бои. Я встал, поспешно оделся, зажег фонарь и вышел в темноту. Вокруг меня лаяли и выли сотни собак, отвечая на выстрелы. Я пробирался сквозь трясину грязи и лужи, пока не добрался до моста Мустафы, с которого открывался вид на широкую реку Марица.
Я прошел через деревню, мимо множества рядов часовых и солдат, расположившихся лагерем вокруг... Пожары за мечетями. Затем, в тени дверного проема, я остановился и смотрел на небо, на котором были написаны знаки смерти, все еще ищущей жертв, и разрушения в городе у подножия холмов. Луны не было, но небо было густо усеяно звездами, и казалось, будто в небесах бушует стая падших ангелов. Я увидел, как огромный снаряд разорвался под поясом Ориона, и огни Большой Медведицы были рассечены огненным мечом. Млечный Путь пульсировал прерывистыми вспышками, подобными молниям, а звездный путь был освещен красноватым сиянием горящих домов и тлеющих деревень. Меня охватило непреодолимое желание приблизиться ко всей этой адской красоте, пройти далеко через холмы к тому месту, откуда я днем наблюдал за бомбардировкой. Но когда я поднял фонарь и двинулся вперед, меня арестовал болгарский офицер — и на этом мое ночное бдение закончилось. Как теперь известно всему миру, город Адрианополь не пал перед перемирием, заключенным между союзниками и Турцией; и его гарнизон, который так героически оборонял город, заслужил все почести.

Битва при Люлебургасе

Битва при Кирккилиссе была частью Первой Балканской войны между армиями Болгарии и Османской империи. Она произошла 24 октября 1912 года, когда болгарская армия разгромила османскую армию в Восточной Фракии. Первые столкновения произошли вокруг нескольких деревень к северу от города. Болгарские атаки были непреодолимы, и османские войска были вынуждены отступить. 10 октября османская армия угрожала расколоть 1-ю и 3-ю болгарские армии, но была быстро остановлена атакой 1-й Софианской и 2-й Преславской бригад. После кровопролитных боев по всему городу османы начали отступать, и на следующее утро Кирккилиссе (Лозенград) перешел под болгарское правление.
После взятия Кирккилисса болгары двинулись дальше, чтобы отрезать путь отступлению турок. Часть турецких войск была отведена в Люлебургас, и здесь произошла ожесточенная битва. Сражение происходило с 28 октября по 2 ноября 1912 года. Болгарские войска, значительно уступавшие противнику в численности, вынудили османов отступить к линии Чаталджи, в 30 километрах от османской столицы Константинополя. По численности участвовавших в нём войск это было крупнейшее сражение в Европе между окончанием Франко-прусской войны и началом Первой мировой войны. В конце сражения турки были вынуждены отступить, что и описано здесь. Другой британский воен.-корреспондент, Бернард Грант, писал в книге «Бегство турок из Луле-Бургаса» (1912): 

Теперь я перехожу к дням 29 и 30 октября. Прекрасная погода сохранялась и манила всех нас на открытую местность, прочь от этой грязной маленькой деревни, где мы были заперты, как овцы. Издалека я слышал музыку орудий. Она доносилась непрерывными звуковыми ударами, грохотом огромной артиллерии, многократно переходящим в ужасающую канонаду. Это был явно шум чего-то большего, чем просто перестрелка на аванпостах. Это была битва между небольшими группами людей. Пока военные корреспонденты готовили еду в своих котлах, шла большая битва, решавшая судьбу наций и уносившая жизни многих людей. Грохот орудий заставлял мое сердце биться чаще, пульсировал в мозгу. Я не мог оставаться бездействующим и не знать об ужасных событиях, происходивших за холмами. Игнорируя приказы оставаться в деревне, я поехал навстречу орудиям. Хотя в тот момент я этого не знал, поскольку мы были совершенно не в курсе, я ехал навстречу битве при Люлебургасе, которая уничтожила расцвет турецкой армии и открыла болгарам путь в Константинополь.
О самом сражении я не могу говорить как очевидец. Действительно, ни один смертный глаз не мог видеть больше, чем небольшую его часть, поскольку оно охватывало фронт протяженностью около пятидесяти миль; и даже для командующих участвовавшими в битве корпусами это было дикое и ужасное смятение огромных сил, бросающихся на другие огромные отряды, иногда оттесняющих их, иногда отступающих, обрушивающихся под ужасающий огонь, теряющих огромное количество людей и не знающих, какой ущерб они наносят вражеским войскам. Только от тех, кто принимал в нем участие, мне удалось собрать некоторые мрачные подробности этой великой трагедии для турок.
<…>
Во всех их отчетах выделяются определенные факты. Турецкая артиллерия с самого начала была подавлена. Болгарских орудий было больше, они были лучше оснащены и имели неисчерпаемый запас боеприпасов. У турок же все было иначе. В смятении, ярости и отчаянии турецкие артиллеристы видели, как истощаются и заканчиваются боеприпасы в самый нужный момент: когда вражеские снаряды непрерывно разрывались по их позициям, когда вражеская пехота оказывалась под открытым небом на гребнях холмов, и когда болгарские солдаты совершали отчаянные рывки, продвигаясь от точки к точке, несмотря на тяжелые потери убитыми и ранеными. Турецкие офицеры и солдаты стояли, скрестив руки, у лафетов орудий, кои больше не могли отвечать на вражеский огонь, пока все до единого не были уничтожены разлетающимися снарядами. Отчаянные сообщения, доставленные главнокомандующему с предупреждением о нехватке боеприпасов, остались без внимания, потому что запасы были исчерпаны.
<…>
Абдулла-паша был опечален в тот день, когда с одной из высот он посмотрел вниз на свой разрозненный армейский корпус и увидел, как постепенно затихает их огонь. Теперь на правом и левом флангах его легионы отступали, пока не поколебались и не дрогнули. И теперь, с подавляющей силой и непреодолимым боевым духом болгары перерезали железнодорожную линию, рассеяли его эскадроны кавалерии, прорвали различные части и набросились на его арьергард, удерживавший город Люлебургас. Я не верю, что турецкие солдаты были трусливы в те часы боя. Только потом, когда бои закончились, и началось отступление, паника сделала всех трусами и, казалось, парализовала их.
Но, судя по всему, турецкие солдаты в целом проявили в битве такую храбрость, какую нам внушают все предания об их боевом духе. Они сражались решительно и упорно, хотя, как я теперь знаю, вступили в бой голодными и к концу его умирали от голода. Погибло достаточно много людей, одному Богу известно сколько, чтобы доказать их доблесть. Они умирали грудами. Многие батальоны были почти полностью уничтожены, и величайшая честь принадлежит солдатам Второго корпуса, которые, после того как их снова и снова отбрасывали назад, после того как битва была безвозвратно проиграна из-за неспособности Мухтара-паши подавить общее наступление болгар с его Третьим армейским корпусом, прибывшим со стороны Визы, перегруппировались и двинулись навстречу почти неминуемой смерти. Некоторое время они держались, но болгары теперь занимали неприступные позиции на высотах и такие выгодные позиции для своей артиллерии, что могли сосредоточить огонь по-настоящему мощно.
<…>
Солдаты Второго корпуса оказались в зоне обстрела разрывающихся снарядов и под шквальным ружейным огнем, который обрушился на них словно град. Из рядов живых, в которых уже образовались огромные бреши, раздался громкий крик, когда мертвые и раненые падали во все стороны. Ряды были прорваны. Лишь толпа охваченных ужасом людей, спасавшихся бегством с этой смертельной охотничьей территории, вернулась, не попавшая под болгарские пули. Город Луле-Бургас уже был в руках врага. И на огромном поле боя, простиравшемся на многие мили по дикой местности, дивизии, полки и батальоны были рассеяны и разбиты, уже не дисциплинированные отряды, а толпы отдельных людей, каждый из которых искал способ спасти свою жизнь, каждый обращался в бегство, как преследуемое животное, каждый был сбит с толку и ошеломлен трагической неразберихой, в которой он шатался вперед.
<…>
Это связное описание произошедшего. Но на войне события воспринимаются не как единое целое, а как отдельные фрагменты, бессвязно и без видимой логики для тех, кто является единицами в великой схеме судьбы. Поэтому, оглядываясь на те дни, мне кажется, что я жил в каком-то запутанном кошмаре, когда одно событие сливалось с другим, и когда одна сцена переходила в другую фантастическим и беспорядочным образом. Впервые столкнулся с отступающими солдатами, когда, выезжая из деревни Чорлу, я пересёк железнодорожную линию и направился к орудиям. Эти люди шли разрозненными группами или поодиночке. Они были первыми беглецами, первыми признаками в этот вторник 29-го того, что битва, которая разгоралась с возрастающей яростью, складывается для турок неблагоприятно. Солдаты уходили с поля боя измождёнными, подавленными… Безнадежность. Они понятия не имели, куда им идти. Они бесцельно бродили, кто в одну сторону, кто в другую, все молчаливые и угрюмые, словно обдумывая увиденное и пережитое, и словно негодуя по поводу постигшей их участи.
Я не понимал всей значимости этих бродячих солдат. Я думал, что это просто малодушные ребята, дезертировавшие из своих батальонов. Вскоре я увидел истину. Бледный рассвет серо окутал равнину, тени ночи расступились, и в тишине раннего утра люди молчали, гадая, какой будет судьба войны в этот день. Так наступил рассвет 31 октября, дата, которая теперь принадлежит истории, с горечью вспоминаемая турками, и с триумфом — болгарами. Прежде чем солнце рассеяло белый твердый иней на траве, до наших ушей снова донесся грохот орудий, которые затихли в темноте прошлой ночью. Мы наспех позавтракали, стремясь поскорее оказаться в гуще сражения, не только по профессиональным причинам, но и потому, что никто не может устоять перед волнением, которое испытывают люди во время боя. Но наши надежды рухнули, и мы были в смятении, когда майор Ваффи подошел к нам и приказал немедленно и поспешно отступить. Мы были готовы взбунтоваться, протестовать против этого приказа, который казался позорным, абсурдным и неразумным. Но очень скоро мы поняли, что у Ваффи-бея есть основания для оптимизма и что дело обстоит очень серьезно.
Тысячи турок в полном беспорядке двигались в направлении Чорлу. Они буквально бежали от далеких орудий. Они были похожи на огромные стада овец, испуганных волком, и, спотыкаясь, шли вперед. Люди падали на бегу, шатаясь по валунам и колеям. Казалось, их преследовал невидимый ужас, так что они не смели остановиться, разве что перевести дыхание и неспешно двинуться вперед с опущенными головами. В этом бегстве они не испытывали стыда. Эти высокие парни прекрасного телосложения, за исключением худобы и истощенного вида, бежали, как побитые собаки, с глазами, сверкающими светом великого страха. Это было мучительное и болезненное зрелище. Майор Ваффи, казалось, тоже спешил. Вид этих беглых солдат ужасно расшатал его нервы, и его лицо было очень бледным и напряженным. Мне было жаль этого человека, потому что он был патриотичным турком и учтивым джентльменом, хотя иногда мы ненавидели его, потому что он держал нас так строго. Теперь он двинулся обратно по линии отступления с частью своих подопечных, которые, казалось, думали, что на этот раз он окажется ценным товарищем; но никто из англичан не пошел с ним. Мы решили ускользнуть от него. Поэтому задержались с приготовлениями и намеренно увеличили время на сборы, и столкнулись со многими трудностями на пути к раннему отъезду.
Майор Вафси отправился без нас, не подозревая... Он разгадал нашу уловку, и когда он оказался вне опасности, мы двинулись своим путем, к полю боя. Я добрался до реки и увидел там поразительное зрелище паники в ее самой полной и яростной форме. Это был поистине тот самый дух паники, который овладел солдатами, которых я встретил на этом месте. Никогда прежде не видел людей, настолько обезумевших от страха. Надеюсь, что никогда больше не увижу такую огромную массу людей, настолько лишенных всякого разума, настолько движимых единственным ужасным инстинктом бегства. Мост был полностью заблокирован отступающими солдатами. Это был большой каменный мост со множеством арок и широкой дорогой, с одной сломанной частью парапета; но, каким бы широким он ни был, он был недостаточно широк, чтобы вместить толпы, которые напирали с дальнего берега. Они пробивались вперед, наступая друг другу на пятки, толкаясь и пихаясь, как толпа, спасающаяся через узкий выход из театра, охваченного пожаром. Большинство мужчин шли пешком, некоторые все еще держали в руках винтовки и подталкивали ими своих ближайших товарищей, но некоторые были безоружны. Они опустили головы, словно силы их покидали, тяжело дышали и задыхались, как звери, преследуемые после долгой погони, и, шатаясь, перешли мост, словно с одной стороны была смертельная опасность, а с другой — безопасность. Всадники в толпе — изможденные люди, завернутые в унылые ткани, будто мумии, извлеченные из гробов, на тощих и жалких лошадях — не стали ждать процессии через мост, а, подгоняемые паникой, бросились в воду и перебрались через него вброд. Всё казалось спокойным, несмотря на то, что болгары находились в нескольких милях отсюда, и что разница в несколько миль не имела бы значения между жизнью и смертью. Я почти ожидал увидеть эскадрон болгарской кавалерии, атакующий эту массу людей, настолько ужас был в их глазах.
Но на равнине позади них не было никаких признаков врага. Никто не стрелял по беглецам. Вместо этого двинулся отряд турецкой кавалерии с обнаженными саблями, скакал галопом и окружал беглецов. Многие офицеры изо всех сил пытались остановить волну паники, отбиваясь от солдат ударами сабли, угрожая им револьверами, крича, ругаясь и умоляя их. Но все их усилия лишь остановили нескольких солдат, которые дождались, пока офицеры скроются из виду, а затем снова двинулись вперед.
<…>
Я снова повернул к городу Люлебургас, где сейчас шел ожесточенный бой, и ехал навстречу наступающему потоку раненых и отступающих солдат. Казалось, они наступали живыми волнами вокруг моей лошади, и я смотрел вниз на их согнутые фигуры и видел их ряды. Подо мной шатались люди, а со всех сторон падали другие. Я видел последнюю, но бесплодную борьбу многих из них, когда они пытались удержаться на ногах, а затем падали. Видел боль, которая искажала лица тяжелораненых. Видел последние муки в душе людей, когда смерть настигала их.
Когда мы приблизились к ревущим орудиям, раздавшим мощные залпы, которые, казалось, сотрясали землю и заставляли воздух пульсировать, отступление проходило более организованно. Солдаты шли строем с винтовками на плечах, а офицеры шли рядом. Тех, кто нарушил строй, останавливали, и если ранены не были, вынуждены снова вступать в ряды. Я видел, как многих людей преследовали кнутами и мечами, а унтер-офицеров отводили, чтобы отбиваться от отставших. Они были измотаны усталостью, страдали от голода и жажды, и на каждом лице читалось уныние, но, по крайней мере, было облегчением видеть организованное построение и отряд людей, которые не потеряли ни мужества, ни самоуважения. Очевидно, лучшие из армии были на передовой.
Поскольку у меня и моего спутника не хватало еды, и наступала темнота, мы решили повернуть назад, тем более что бой не мог продолжаться до следующего утра. На закате мы достигли деревни Каристаран и встретили Ангуса Гамильтона и Х. Болдуина, и вместе отправились в ночную поездку в Чорлу. Это было далеко не приятно. Армия отступала, дороги и мосты забиты людьми, так что прорваться сквозь толпу было невозможно.
Конечно, они не открывали по нам огонь, а их винтовки были словно движущаяся изгородь перед нами. Было также трудно ехать по обочинам дорог из-за измученных и умирающих солдат, которые валялись в грязи, пока их товарищи проходили мимо. То было отвратительно, и я испытывал ужас каждый раз, когда моя лошадь останавливалась перед одним из этих лежащих тел, или когда мне приходилось оттаскивать её в сторону. Ещё одной трудностью, которая меня беспокоила, было отсутствие переводчика. Мы не знали бы, если б нас остановили, и не смогли бы ответить, так что были в реальной опасности. В качестве меры предосторожности ехали как можно ближе друг к другу группой по четыре человека, надеясь в темноте, что нас примут за патруль. Если бы нас опознали как иностранцев, мы могли бы потерять лошадей; ведь эти турки, раненые или измученные, жаждали бы заполучить наших лошадей, в которых они действительно отчаянно нуждались. Читая это хладнокровно, люди могут обвинить нас в эгоизме. Они могли бы подумать, что было бы героическим поступком спешиться и, из христианской любви, отдать наших лошадей страдающим людям. Но эта мысль показалась бы нам фантастической, если б хоть на мгновение пришла в голову. Мы должны были выполнить свой долг, как и положено, и что, в конце концов, означали бы четыре лошади среди такого количества? Такая жертва лишь привела бы к нашей собственной гибели.
<…>
Никогда не забуду ту поездку в темную ночь в Чорлу, смутные силуэты отступающей армии, проносившиеся рядом и вокруг нас, словно армия призраков, странный беспорядочный шум спотыкающихся ног, перекликающиеся голоса, редкие стоны, лязг рук, звон удила и уздечек, чувство ужаса, которое, казалось, сопровождало эту бегущую армию, обостренность наших собственных чувств, напряженность, опасение неизвестности, угнетение мраком этой массы трагических людей. Наконец, ранним утром мы добрались до Чорлу, совершенно измученные телом и духом и очень голодные, так как с нашего скудного завтрака накануне мы съели всего несколько печений.

​