Читаем «Большую книгу» вместе. Сегодня: «Попович» С.Шаргунова

«Ну, как другая жизнь это интересно,
а в литературном отношении ничего особенного…».
О.Балла, литкритик, редактор
*
«Слушай, это, по-моему, лучшее, что обо мне написано.
Мне резко захотелось с тобой выпить хотя бы пару рюмок».
А.Бычков, победитель премии А.Белого

Роман Сергея Шаргунова «Попович» оставляет довольно странное послевкусие, если не сказать, амбре. Его трудно назвать совсем уж беспомощной книгой: автор умеет лицезреть деталь, иногда удачно схватывает интонацию, слышит бытовую речь, знает церковную среду и бесспорно стремится наполнить повествование живой фактурой. Но — именно сия «фактура» в кавычках постепенно становится главной проблемой «романа» в кавычках, а точнее, сэлинджеровского роуд-муви без кавычек: поле-муви, лесо-муви, мухо-муви, пьяно-сексо-муви… А ежели совсем коротко, «Попович» порой напоминает недоделанного Пришвина. У Пришвина наблюдение за травой, птицей, болотом или лесным светом никогда не существует только потому, что писатель эту траву увидел. Деталь пронизывает личность автора, становится частью мысли, состояния, внутреннего движения. Природа у него — не дневниковый каталог.
От Шаргунова веет… непрофессионализмом, что ли (не будем незаслуженно кидаться «графоманиями»). Возникает тугое ощущение: чукча заприметил — тут же записал. Вот сосна. Вот болотце. Кошка. Змея. Вот церковная утварь. Вот машина. Мальчишки. Речка. Ещё какая-нибудь подробность внешности. Потом ещё одна. И ещё… Тьфу ты!.. Писатель будто боится оставить пространство неназванным. От сего парадокс: подробностей чрезвычайно много, а художественной «твардовской» плотности — тривиально маловато. [У меня ваще такое чувство, что я разбираю чьё-то по-пионерски надутое творение полвека назад, в достославном СССР, где с писательством было ой как непросто…]
Хороший пример — эпизод поездки с отцом Демьяном. Герои едут через местность, и священник буквально превращается в экскурсовода: рассказывает «о каждом склоне и каждой деревеньке»; тут же — сообщение о церкви, затем легенда о старой битве, объяснение происхождения названия, сведения о наводнении, Монголии и разливе реки. Сам текст практически проговаривает собственную проблему: герой слушает человека, который говорит «убеждённым тоном экскурсовода». Но экскурсоводом здесь становится не только отец Демьян. Экскурсоводом регулярно становится сам роман, сиречь бумага, требующая уважения — либо, по крайней мере, достойного её употребления. А нашу следующую главку назовём:

Когда проза напоминает формуляр

В «Поповиче» постоянно возникает желание не просто показать предмет, человека или место, а снабдить их справкой. Появляется Сельма Лагерлёф — тут же выдаётся, что это первая женщина — лауреат Нобелевской премии по литературе. Причём здесь есть и буквально Википедия: Лука вспоминает некую деталь биографии писательницы, которую именно там прочитал. Так что ощущение «википедийности» романа вспухает не на пустом месте. Но важно быть точным: само слово «Википедия» в полном тексте встречается один раз. Следовательно, проблема не в количестве прямых ссылок на сайт. Проблема — в самой конструкции многих фрагментов…
Человек явился — и читателю довольно быстро докладывают, кто он, откуда, где учился, чем занимался. Мать Луки — дочь военного лётчика, училась в педагогическом институте; отец в молодости корпел над над архитектурой, курил, ваял стихи и затем их сжёг. После следует подробная семейная предыстория знакомства предков, их обращения к вере. Иной персонаж появляется — и снова следует мини-досье: жил неподалёку, раньше был заместителем мэра, теперь помогает на подворье, занимается стройкой и восстановлением храмов. В другом месте отец Авель рассказывает биографию практически анкетным способом: родился в Таганроге, мать была билетёршей, батя — картёжник и так далее. Каждый похожий эпизод сам по себе вполне допустим. Но когда подобный принцип становится привычным, художественный текст начинает напоминать базу данных, поверх которой разложены диалоги: «Да хватит уже!!» — кричит (в данном случае привередливый) читатель.
Тем не менее некая википедийность здесь важна не как, собственно, сайт, а — как способ мышления. Посему обвинять Шаргунова в том, что он постоянно на что-то «ссылается», было бы несправедливо. Лучше сказать иначе: «Попович» написан человеком, привыкшим к «справочно»-литературному способу организации труда и знаний. (Обычно подобные экземпляры стремятся к руководству где-нибудь чем-нибудь, нет?) Понятно, семья у бедняги была сплошь творческая, книжная, что привело к некоей интерстелларовской гибернации сознания, что, конечно, не извиняет плохо реализованный компост дворянских преданий, пусть и плотно сшитых-утрамбованных в мозгу…

Увидел имя — вспомнил биографический факт.
Увидел храм — хочется сообщить, когда он построен.
Например, даже при входе в церковь текст успевает отметить, что белокаменный храм построен «всего-то в двухтысячном».
Приехал в новую местность — жаждет объяснить название.
Появился писатель — дать литературную справку.
Возник исторический эпизод — обозначить историческую привязку.

Сие необязательно плохо в очерке, эссе, путевых заметках или журналистской колонке, что у нашего героя присутствует в избытке. Но — роман требует масштаба, другого отбора материала. Не всё, что автор знает, должно быть сообщено читателю. И вот с этим отбором у Шаргунова проблемки… А давайте-ка, господа, пробежимся, как я люблю, по шаргуновским «пионЭрским» вычурностям. Дабы злоключения мои в сем читательском роуд-муви не были безосновательны. Итак…

«Пластмассовый щелчок — резкий, как выстрел». 
«…соски, как будто туда вставили по монете». 
«…повёл рукой, словно завораживая дракона». 
«…нечто дикое, как боевой клич». 
«…как участник “Поля чудес”, угадавший слово». 
«…как будто это не он, а его ожившая борода». 
«…как огненное, но не опаляющее причастие…» 
«…словно во мгле при свечах… сталкивались золотые кубки». 
«…тени… обнимая иконостас, как клешни чудища». 
«…тень… как большой паук на паутине». 
«Солнце открылось, как рана…» 
«Они как неправильно сросшиеся переломанные кости». 
«…багровели, как звериные глаза, огоньки сигарет». 
«…язык затанцевал по гололёду нёба…» 
«Отец Демьян, как большой леденец, обсасывал голову хариуса». 
«Ряса отца Демьяна надулась, как чёрный пиратский парус». 
«…косынки, нелепой, как зимний мотылёк…» 
«…пасхальная служба была ликующей и бурной, как прорыв талых вод». 
«…ноготь летал туда-сюда, как хищная птица…» 
«…беззвучный вопль, как камень из пращи…» 
«…пересекла комнату, как простреливаемую площадь…» 
«…Домом Пашкова, пышным, как свадебный торт…» 
«…стены были не из мрамора, а из смёрзшегося ладана».
«Тот вскрикнул, жалобно, как подбитая птица». 
«…вечно вся в коричневом, как засохшая болячка…» 
«Он вызывал тела и лица живых, как вызывают души мёртвых». 
«…сорвав маску, как раненый — повязку…»

Хватит? ещё? Их есть у меня… Но харэ в натуре: это ужасно априори.

Болезнь подробности

Стержневой стилистический недостаток «Поповича» — автор не доверяет одной сильной детали, оттого почти всегда добавляет к ней ещё несколько. Очень характерен эпизод со змеёй. Сначала даётся берег, осока, мужчины, дети, затем сама змея, её цвет, движение, форма тела и головы, реакция Луки. Потом змею ловят, появляется бутылка, объясняется, зачем она нужна, описывается, как змея входит в горлышко, как заталкивается хвост, как закручивается крышка. После — возникают купающиеся мальчики, металлический крест, история гибели человека возле этого креста и так далее. Отдельные наблюдения — хороши, согласимся.
Но — автор словно не умеет вовремя поставить точку: увы, болезнь восторженных (непонятно чем) графоманов. Но этот-то — прожжённый, что с ним произошло?! Или понял, что потихоньку сдаёт, но должен-таки опередить Маргариту? — На которой литературоведы-профи уже вволю оттоптались. Тут-то и создаётся ощущение «недоделанного Пришвина»: Шаргунов хочет писать зримо. Хочет, чтобы запахло травой, водой, дымом, мужЫцким по́том, церковным воском. Хочет лицезреть мир очень близко. Но настоящий мастер такого письма не просто замечает больше остальных. Он — беспощадно выбрасывает всё замеченное и оставляет лишь нужное. У Шаргунова часто происходит обратное: наблюдательность не прошла последнюю редактуру. Получаются не отобранные детали, а — накопленные, где? В детстве, семье, в школе, столице, в «поповической» среде обитания? Мне — рецензенту-провинциалу — 100про сего не понять. Понимаю, что плохо, а почему — с трудом… Ведь аудитория у него, в принципе, имеется, и неплохая, да. Но продолжим...

Очень много сравнений — и не все выдерживают нагрузку

Автор явно их обожает. Иногда они действительно работают. Но затем рождается впечатление, что Шаргунов считает почти обязательным оживить каждый предмет сравнением. Следы трактора, лес, грязь, человеческие лица, животные, свет, вода — всё стремится с чем-нибудь сравниться. Иногда это даёт картографичную картинку. Иногда — тривиально начинается литературное позирование. Вот Лука падает на скользком дереве, которое оказывается «сопливым, как бесконечная ножка солёного опёнка». — Картинка неожиданная, телесная, даже запоминающаяся. Но когда подобная образность производится непрерывно, эффект уменьшается. Читатель перестаёт видеть и начинает замечать самого автора-«я́колу», старательно придумывающего, на что бы ещё это было похоже. И то — уже серьёзнейший недостаток «недопрозы». Образ должен заставить забыть о писательской технике. Здесь — техника демонстрирует себя, и автор всё время хочет доказать, что он наблюдателен. Знаете, есть писатели, после которых читатель говорит: «Как точно». А есть те, у коих слышишь: «Смотрите, как точно я зафиксил!». — «Попович» слишком часто оказывается во второй категории. Кошка не просто входит в кадр — непременно совершает выразительное действие. Змея не просто движется — её движение получает особую характеристику.

Муха звучит.
Крест блестит.
Арбуз мокро желтеет.
Вода оставляет полосы.
Солнце становится раной.

Какая-нибудь мелочь тут же превращается в метафору. По отдельности всё это вполне литературно. В массе — возникает избыточная литературность. Именно оттого страницы, рассчитанные на естественность, временами кажутся элементарно смонтированными. Деланными — на пахнущем свежим машинным маслом верстаке отца Демьяна, зашедшего в старинный деревянный, покрытый шифером сарай, построенный дедом Демьяна, ветераном трёх войн, героем Цусимы, портрет коего висит на стенке у печки вместе с замызганным  фото Клаудии Шиффер; сарай, построенной деверем шурина дедовой снохи, повесившейся в 1954-м на виду у всей родни, крикнув, глядя сволочу в пьяные глаза… — ну, и так далее, — приколюсь я по-шаргуновски. 

Проблема не в том, что автор много знает...

Самая простая критика здесь была бы неправильной: мол, Шаргунов набрал исторических, церковно-литературных, бытовых сведений и вставил их в роман. Знать много для писателя — отнюдь не недостаток. Недостаток начинается тогда, когда читатель постоянно видит процесс неестественного вклинивания знания в роман. У Толстого читатель не думает: «Ага, сейчас автор впендюрил сведения о военном деле». У Бунина не думает: «Вот сейчас — ботанический материал». У Пришвина описание природы не ощущается как графа из определителя растений. У Шаргунова же временами вычурно торчит неверно прикрытый «перепастерначенно-перешаргунированными» стежками — шов:

Сюжет идёт — остановка.
Вот справка.
Дальше поехали.
Ещё человек — ещё небольшая справка: документ!
Местность — пояснение.
Книга — литературный факт: документ!
Храм — дата.
Получается роман с постоянно открывающимися информационными окошками.
Почти браузер.

Почему типа «недоделанный Пришвин»?

Особенно показателен эпизод с Лагерлёф. Лука сначала демонстрирует знание: «Первая женщина лауреат Нобелевской премии по литературе». Затем — идёт та самая информация, которую он «вычитал в Википедии». Возможно, это сознательная характеристика Луки: молодой человек набирает культурный капитал фрагментами. Он знает факт, другой факт, литературное имя, церковную цитату, что-то услышал, что-то прочитал. Если так, приём психологически оправдан. Но — накрывает неприятный эффект: манера героя оперировать кусочками мира слишком интерполирует манеру самого романа данный мир живописать! Граница меж сознанием Луки и авторской речью становится подозрительно тонкой. И вот здесь буквальное, верней, ментальное махание Википедией неожиданно оказывается почти символическим. Не потому что Шаргунов непременно строчил роман с открытой Википедией. Она, повторимся, возникает только раз. Доказать это по тексту невозможно. А потому, что произведение само временами устроено по принципу гиперссылки: слово—ассоциация—справка—ещёОднаПодробность—возвращение к повествованию.
Сравнение с Пришвиным здесь не означает, что Шаргунов ему подражает буквально. Нет. Речь скорее — о типе писательских амбиций. Он явно хочет возвратить предметность миру. Дабы читатель видел землю именно землёй, чувствовал жар, пыль, лес, воду, животное, человеческое тело. Хорошая литературная задача. Но — Пришвин умел превращать наблюдение в эврику. У Шаргунова наблюдение остаётся... фиксацией наблюдения. Пришвин мог посмотреть на лес и найти в нём устройство Вселенной. Шаргунов порой смотрит на лес с соснами и кустами — и тупо сообщает нам всё, что успел засечь. Разница огромная! Посему определение «недоделанный Пришвин» наряду со смехотворностью щелкопёра кажется довольно метким: есть жадность зрения, любовь к живой мелочи, стремление превратить природу в действующее лицо, — но далеко не всегда есть тот самый ницшевский принцип художественного отбора, превращающий наблюдательность в литературу.
Самое сильное впечатление от «Поповича»: книгу следовало редактировать гораздо жёстче. Не переписывать. Именно сокращать. Убирать каждую вторую необязательную подробность. Оставлять из трёх сравнений одно. Из пяти характеристик предмета — две. Из биографической инфы — ту единственную деталь, которая понадобится дальше. Не объяснять место, если оно уже возникло перед глазами. Не сообщать факт только потому, что факт интересный. Текст от этого не обеднел бы. Напротив — появился бы воздух. Сейчас же Шаргунов ведёт себя как хозяин, пригласивший гостя посмотреть коллекцию и неспособен пройти мимо ни одной полки:

«А вот ещё посмотрите».
«И вот это».
«А про это я вам рассказывал?»
«Кстати, любопытный факт…»

Через некоторое время предметы перестают удивлять. Главное же противоречие «Поповича» в том, что автор стремился создать роман о живой вере, взрослеении, семье, церковной среде, сомнении, телесности, грехе, Nature: то есть обо всём предельно живом. Но — чрезвычайно часто описывает желаемое методом каталогизации. Отсюда странное ощущение: книга наполнена жизнью — и одномоментно периодически похожа на картотеку. В ней:

Много увиденного.
Много услышанного.
Много прочитанного.
Много сведений.
Много предметов.
Много слов.

Литература же начинается не тогда, когда писатель сумел по-ахматовски собрать «весь мусор». А начинается тогда, когда он понял, что можно безжалостно по-чеховски выбросить. И, пожалуй, именно сего последнего шага «Поповичу» больше всего не хватает. А чтобы сбросить сей дикий морок тупо ненужных правдописаний-сравнений, я… спешно открыл с полки Тургенева. И — тут же протрезвел. Честно.

​