Россия и Европа: мир после великой войны

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Европа праздновала победу. Наполеон окончательно повержен, его империя рассыпалась, победоносные армии возвращались домой, а монархи, министры и дипломаты уже представляли себе наступление новой эпохи — эпохи прочного мира, законности и государственного равновесия...

Казалось, что после четверти века революционных потрясений, кровопролитных походов и непрерывного изменения государственных границ Старый Свет наконец получил возможность перевести дыхание. Однако история редко позволяет победителям наслаждаться достигнутым слишком долго. За торжественными декларациями скрывались противоречия, которым предстояло определять европейскую политику на протяжении нескольких десятилетий. 

Великобритания стремилась сохранить своё морское и торговое превосходство, 
Австрия — удержать сложную многонациональную империю и господствующее положение в Центральной Европе, 
Пруссия — укрепить приобретённые территории и превратиться в одну из ведущих континентальных держав. 
Франция, несмотря на поражение, вовсе не собиралась навсегда оставаться государством второго порядка.

Россия же оказалась в совершенно особом положении… Ещё недавно русские армии сражались против Наполеона на собственной земле, защищая древнюю столицу и само существование государства. Теперь российский император не только участвовал в решении судеб европейских народов, но и претендовал на роль одного из главных устроителей послевоенного мира. Отечественная война 1812 года, заграничные походы 1813—1814 годов, вступление союзных войск в Париж и дипломатические победы Венского конгресса подняли международный авторитет Российской империи на необычайную высоту! Впрочем, победить в войне и создать устойчивую систему мира — задачи совершенно разные. Первая решается военной силой, вторая требует способности понимать интересы союзников, учитывать опасения противников и находить компромиссы там, где ещё вчера говорили пушки. Александр I, испытавший на себе и унижение Тильзита, и трагедию московского пожара, и триумф Парижа, постепенно приходил к убеждению, что одних договоров между государствами недостаточно. Необходима общая нравственная основа международных отношений, весомо удерживающая правителей от новых войн. Так возникла идея, впоследствии получившая название Священного союза.

Союз трёх императоров? Нет — трёх христианских монархов

26 сентября 1815 года в Париже произошло событие, которое современники воспринимали по-разному: одни видели в нём начало новой эпохи международных отношений, другие — торжество монархической солидарности, третьи — необычную попытку соединить высокие христианские идеалы с суровой действительностью европейской политики. Российский император Александр I, австрийский император Франц I и прусский король Фридрих Вильгельм III подписали акт о создании Священного союза.

На гравюре изображены император России Александр I, император Австрии Франц I и
король Пруссии Фридрих Вильгельм III, пожимающие друг другу руки.
Wien Museum, 1815 г. Издатель — Антон Патерно. Общественное достояние. 

Уже сам состав участников выглядел примечательно. Православный российский император, католический австрийский монарх и протестантский прусский король выступали выразителями христианского единства, которое должно было подняться над конфессиональными разногласиями. В основу соглашения предлагалось положить принципы справедливости, христианской любви и мира. Подписавшие его государи обещали руководствоваться этими началами не только в частной жизни, но и в управлении государствами, а также в отношениях друг с другом. Для начала XIX века подобная декларация выглядела весьма необычно. Международные договоры традиционно строились вокруг территорий, торговли, военных обязательств, династических интересов. Здесь же на первый план выдвигались нравственные категории, которые прежде чаще встречались в церковных проповедях, нежели в дипломатических документах. Но именно в этом и заключался замысел Александра…
Российский император хотел предложить Европе не очередной временный союз против какого-либо государства, а нечто большее — объединение монархов, признающих общую ответственность за сохранение мира. Впервые после долгих революционных и наполеоновских войн возникала попытка представить европейский порядок как совместное дело нескольких великих держав. Разумеется, здесь не следует приписывать Александру I создание современной системы коллективной безопасности. Международное право оставалось несовершенным, равенство государств было весьма условным, а судьбы малых народов по-прежнему зависели от решений великих держав. И всё же сама постановка вопроса представляла исторический интерес. Европейским правителям предлагалось признать, что ответственность за мир выходит за пределы собственных государственных границ. Правда, оставался самый трудный вопрос: кто будет определять, где заканчивается законное поддержание порядка и начинается вмешательство в чужие дела? Именно вокруг него вскоре развернутся новые дипломатические столкновения.

Второй Парижский мир: победители начинают договариваться

Пока Александр размышлял о нравственных основах международной политики, европейская дипломатия продолжала заниматься вопросами куда более земными. 20 ноября 1815 года был подписан Второй Парижский мирный договор. Для Франции его условия оказались тяжелее тех, что были предусмотрены соглашением предыдущего года. Страна теряла часть пограничных территорий, должна была выплатить значительную контрибуцию и временно принять на своей земле союзные оккупационные войска. Европейские державы стремились исключить возможность очередного французского военного реванша. Однако здесь возникало принципиальное противоречие. Чрезмерное ослабление Франции могло разрушить то самое равновесие сил, ради которого союзники боролись с Наполеоном. Великобритания не желала чрезмерного укрепления России или Пруссии, Австрия опасалась появления нового сильного соперника в германских землях, а российская дипломатия понимала, что превращение Франции в униженное государство неизбежно породит стремление к реваншу.
Александр I выступал против политики бессрочного наказания побеждённой державы. Он стремился сохранить возможность возвращения Франции в круг великих европейских государств. Позиция сия объяснялась не только великодушием победителя. Российский император прекрасно понимал цену европейского равновесия. Франция, способная участвовать в общей дипломатической системе, представляла для России меньшую опасность, нежели страна, доведённая до отчаяния и готовая поддержать любого нового завоевателя. Одновременно с Парижским миром четыре державы-победительницы — Россия, Австрия, Пруссия и Великобритания — возобновили Четверной союз. Его участники договорились продолжать сотрудничество и периодически проводить совещания по важнейшим вопросам европейской политики. Так появилась практическая основа системы международных конгрессов.

И здесь необходимо провести важное различие...

Священный союз был прежде всего декларацией политических и нравственных принципов, тогда как Четверной союз представлял собой конкретное межгосударственное соглашение с обязательствами и механизмами дипломатического взаимодействия. Позднее в исторической литературе эти объединения нередко рассматривались как части единого порядка. Но отождествлять их было бы неправильно: за красивыми формулами Священного союза стояли совершенно разные интересы государств, а реальные решения принимались в ходе переговоров великих держав. 

Аахен: Россия предлагает Европе договориться навсегда

Осенью 1818 года представители европейских держав собрались в Аахене — городе, который ещё во времена Карла Великого был одним из символических центров западноевропейской государственности. Именно здесь предстояло решить вопрос об окончании оккупации Франции и определить дальнейшее устройство союзнических отношений. Французскую сторону представлял герцог Арман Эммануэль де Ришельё — человек с необыкновенной для европейского политика биографией. Потомок знаменитого кардинала, он после Французской революции поступил на русскую службу, участвовал в военных походах, а затем долгие годы управлял Одессой и Новороссийским краем. Для России это была фигура хорошо известная.

Эммануэль де Ришельё. Гравюра начала XIX в.

Бывший одесский градоначальник теперь защищал интересы Франции перед государями, ещё недавно сражавшимися против французских армий. Подобные повороты судьбы особенно характерны для эпохи, когда государственная служба, происхождение и личная верность зачастую переплетались самым неожиданным образом. В Аахене было принято решение о досрочном выводе оккупационных войск из Франции. Страна возвращалась к полноправному участию в совещаниях великих держав. То было заметным успехом дипломатии примирения.
Но Александр I рассчитывал добиться большего. Он предлагал укрепить общеевропейское сотрудничество и придать ему характер всеобщих взаимных гарантий. Другими словами, император стремился превратить систему временных договорённостей в устойчивый механизм обеспечения международного мира. Против подобных планов решительно выступила Великобритания. Лондон не желал связывать себя обязательствами, которые могли привести к вмешательству в конфликты, не затрагивавшие непосредственно британские интересы. Британская дипломатия предпочитала сохранять свободу действий. Именно здесь обнаружилась одна из главных слабостей новой европейской системы: государства соглашались защищать мир, но по-разному понимали, какие действия необходимы для его сохранения. 

И опять Польский вопрос: конституция под российской короной

Между тем сам Александр I предпринимал шаги, которые плохо укладывались в позднейший образ Священного союза как исключительно реакционного объединения. По решениям Венского конгресса значительная часть бывшего Варшавского герцогства вошла в состав созданного Царства Польского, связанного с Российской империей личной унией. В ноябре 1815 года Александр даровал Царству Польскому конституцию. Документ предусматривал существование двухпалатного сейма, отдельной администрации, польского войска и определённых гражданских прав. По меркам того времени это был достаточно либеральный основной закон.
Особенность ситуации заключалась в том, что российский император, управлявший собственно Россией самодержавно, одновременно становился конституционным монархом Польши. Такое положение неизбежно порождало вопросы... Если представительное правление допустимо в Варшаве, почему оно не может существовать в Петербурге? Если польские подданные получают конституционные гарантии, то чем принципиально отличаются от них подданные других частей империи? Александр не мог не понимать подобной логики. В марте 1818 года, выступая на открытии польского сейма, император дал понять, что польский опыт может иметь значение и для других областей его владений.
При этом действительность постепенно вступала в противоречие с декларациями. Политическая автономия Царства Польского ограничивалась, между российской администрацией и польским обществом нарастало недоверие, а конституционные права всё чаще сталкивались с требованиями имперской безопасности. Россия оказалась перед сложнейшей задачей: соединить многонациональный характер государства, сохранение единой верховной власти и новые представления о политических правах. Решить её в правление Александра I так и не удалось.

Если Александр видел в послевоенной Европе возможность создать новый международный порядок, то австрийский канцлер Клеменс Меттерних прежде всего стремился не допустить разрушения существующего. Его тревоги были вполне объяснимы. Австрийская империя объединяла множество народов, различавшихся языками, историческими традициями и религиозной принадлежностью. Немцы, венгры, чехи, итальянцы, хорваты и другие подданные Габсбургов далеко не одинаково представляли себе собственное политическое будущее. В этих условиях революционное движение, требовавшее национального самоопределения и политических свобод, воспринималось Веной как непосредственная угроза государственному единству.
Меттерних боялся не просто отдельных восстаний. Он опасался распространения революционных идей, которые способны переходить границы быстрее армий. Подобные взгляды отчасти разделяли и другие европейские дворы, потрясённые воспоминаниями о Французской революции. Но между Александром и Меттернихом существовало существенное различие. Российский император первоначально допускал возможность ограниченных реформ сверху, тогда как австрийский канцлер стремился прежде всего сохранить установленный политический порядок. Впрочем, с течением времени позиции Александра становились всё более консервативными. Революционные события в Европе, рост тайных обществ и опасения новых общественных потрясений постепенно изменяли его отношение к преобразованиям. Наступал период, когда вопросы свободы и государственного порядка начинали обсуждаться не только в философских трактатах, но и в дипломатических кабинетах, причём последствия подобных дискуссий всё чаще ощущали на себе целые народы.

Революционная волна: Италия с Испанией бросают вызов союзу

1820 год заставил европейских правителей убедиться, что победа над Наполеоном вовсе не означала победы над революционными идеями. В Испании выступление военных заставило короля Фердинанда VII восстановить конституцию 1812 г. В Неаполитанском королевстве революционное движение также добилось принятия конституционного порядка. Для сторонников либеральных преобразований происходившее выглядело новым этапом борьбы за гражданские права. Для европейских монархов — особенно австрийского двора — события означали опасное возвращение эпохи революций. Возник вопрос: должны ли великие державы вмешиваться во внутренние дела государств, переживающих революционные потрясения?
Осенью 1820 года в Троппау, нынешней чешской Опаве, состоялся очередной международный конгресс. Представители России, Австрии и Пруссии поддержали принцип, согласно которому революционные изменения государственного устройства, угрожающие другим странам, могли стать основанием для коллективного вмешательства. Фактически был сделан шаг от идеи совместной защиты европейского мира к признанию права великих держав принуждать другие государства к восстановлению прежнего порядка. Великобритания с такой постановкой вопроса не согласилась. Британские политики опасались, что подобный принцип предоставит континентальным монархиям чрезмерную свободу вмешательства в чужую внутреннюю жизнь.

В следующем, 1821 году, на конгрессе в Лайбахе — нынешней Любляне — было согласовано австрийское вмешательство в итальянские дела. Австрийские войска подавили конституционные движения в Неаполе и Пьемонте. Так Священный союз в общественном восприятии постепенно превращался из символа европейского примирения в орудие защиты монархического порядка. Но для России последствия этой политики оказались особенно противоречивыми. Ведь совсем скоро Александру пришлось столкнуться с революцией, участники которой рассчитывали именно на российскую поддержку.

​