Как союзники едва не стали врагами

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

1 января 1815 года Европа, ещё недавно объединённая борьбой против Наполеона, встретила в состоянии, которое трудно было назвать союзнической гармонией. Победители французского императора делили послевоенный континент — и очень быстро выяснилось, что общий враг исчез, а старые противоречия никуда не делись...

Более того, на Венском конгрессе они едва не привели вчерашних союзников к новой войне. Именно с первых дней 1815 года дипломатическая борьба в Вене вступила в особенно опасную фазу. Главным камнем преткновения стали Польша и Саксония. Российский император Александр I стремился создать на большей части польских земель Царство Польское, связанное с Российской империей, но обладавшее собственной политической организацией. Для императора это был не просто вопрос очередного передела территорий. Создание польского государства он связывал и с укреплением международного авторитета России, и с осуществлением своих конституционных замыслов.
Пруссия, в свою очередь, рассчитывала получить Саксонию. Для Берлина подобное приобретение означало серьёзное территориальное и политическое усиление в центре Европы. На первый взгляд, две державы могли прекрасно договориться: Россия поддерживает прусские претензии на Саксонию, Пруссия — российский проект в Польше. Но именно такая перспектива встревожила Австрию и Великобританию. В Вене опасались чрезмерного усиления как России, так и Пруссии. В результате польско-саксонский вопрос превратился из территориального спора в спор о будущем европейского равновесия. 

Тайный договор против вчерашних союзников: Александр I и польский вопрос

Кризис оказался настолько серьёзным, что дипломатические комбинации начали принимать почти военный характер! 1 января 1815 года произошло событие, которое хорошо показывает истинную атмосферу Венского конгресса: был подписан тайный союзный договор между Австрией, Великобританией и Францией. Его направленность вполне определённа — соглашение становилось политическим противовесом России & Пруссии. Сам по себе состав сего союза выглядит почти парадоксально. Не прошло и года после вступления союзных армий в Париж, а Франция, побеждённая держава, уже оказывалась участницей комбинации против двух главных победителей Наполеона. В том проявился один из главных законов европейской дипломатии XIX в.: вчерашний противник мог очень быстро стать сегодняшним партнёром, если того требовал баланс сил.
Французскую дипломатию представлял Шарль Морис Талейран — один из наиболее искусных политиков своей эпохи. Он сумел воспользоваться раздорами победителей и фактически вывести Францию из международной изоляции. Страна, ещё недавно считавшаяся главным источником европейской нестабильности, снова становилась участником Большой дипломатической игры. Возникала поразительная ситуация: государства, совместно разгромившие Наполеона, начинали обсуждать возможность военного столкновения уже между собой. Однако Петербург не намеревался отказываться от польского проекта… Для Александра I создание Царства Польского имело особое значение. Император связывал его с собственными представлениями о реформировании государственного устройства. Польша должна была получить конституцию, а Александр видел в том — некий эксперимент, значение которого выходило далеко за пределы собственно польских земель.
Одновременно Россия стремилась закрепить результаты многолетней борьбы с Наполеоном. Русская армия понесла колоссальные потери, прошла путь от Москвы до Парижа, а политическое влияние Петербурга после 1812—1814 годов достигло невиданного прежде уровня. Было естественно, что российская дипломатия рассчитывала закрепить этот вес и при устройстве послевоенной Европы. Но именно размеры русского влияния тревожили Лондон и Вену…
Британская дипломатия традиционно стремилась не допустить появления на континенте одной державы, обладающей подавляющим превосходством. Пока такой державой была наполеоновская Франция, Великобритания поддерживала Россию как важнейшую силу сопротивления Наполеону. После поражения Франции политическая оптика начала меняться. Австрия имела собственные основания для беспокойства. Сильная Пруссия в германских землях была для Вены опасным конкурентом, а укрепление России в Польше усиливало позиции Петербурга непосредственно у границ австрийской монархии. Таким образом, спор шёл далеко не только о картах и границах. За ним скрывался вопрос: какая система сил возникнет в Европе после Наполеона?

Комитет четырёх превращается в Комитет пяти

Пока дипломаты создавали тайные союзы, официальная работа Венского конгресса продолжалась… В начале января представители России, Пруссии, Австрии-Англии обсуждали территориальные проблемы в так называемом Комитете четырёх. Однако давление Талейрана постепенно давало результат. Французский представитель добивался признания Франции полноценным участником переговоров. Меморандум британского министра иностранных дел Каслри от 9 января был принят, и с 12 января Комитет четырёх фактически превратился в Комитет пяти. Это было крупной дипломатической победой Парижа. Франция вернулась за стол, где определялось устройство Европы. Причём произошло это не благодаря военной силе — её армия была побеждена, а — благодаря искусному использованию противоречий меж державами-победительницами. Так Талейран продемонстрировал, насколько быстро дипломатия может изменить положение страны, если между её противниками отсутствует единство.
Началась сложная работа над компромиссом, в том числе — в торгах вокруг польских земель. Австрия выдвинула собственный вариант решения польского вопроса. Её представители стремились ограничить территориальные приобретения России и одновременно не допустить чрезмерного усиления Пруссии. Обсуждалась судьба Галиции, соляных копей Велички, Кракова, Торна и других территорий. В российском варианте Краков и Торн предполагалось превратить в независимые города под покровительством нескольких держав. В конце концов стороны постепенно приблизились к соглашению.
Россия отказывалась от части первоначальных требований. Пруссия также была вынуждена умерить аппетиты: получить Саксонию целиком ей не удалось. Именно сей компромисс стал основой будущего польско-саксонского урегулирования. Пруссия получила Познань, Бромберг и Торн, а также значительную часть Саксонии. Краков с прилегающей территорией провозглашён вольным городом под покровительством России, Австрии, Пруссии. Бо́льшая же часть Герцогства Варшавского переходила под власть российского императора, — образовывая Царство Польское. Польша тем самым не восстанавливалась в прежних границах, но польский государственный элемент вновь возникал на политической карте Европы — в особой форме и в тесной связи с Российской империей.
Не менее остро решалась судьба Саксонии… Пруссия претендовала практически на всё королевство. Однако Австрия категорически выступила против такого усиления своего северогерманского соперника. Меттерних указывал, что уничтожение Саксонии противоречило бы принципу легитимизма — одной из идей, которыми державы обосновывали посленаполеоновское устройство Европы. В итоге саксонский король сохранил престол, хотя и потерял значительную часть территории с населением в придачу. Пруссия получила серьёзное приращение земель, но её первоначальный план полного поглощения Саксонии осуществить не удалось. То был характерный венский компромисс: практически никто не получил всего, чего хотел, зато ни одна из великих держав не чувствовала себя окончательно проигравшей. Именно такое устройство должно было уменьшить вероятность немедленного нового столкновения.

Европа после Наполеона

Особенность Венского конгресса состояла в том, что его участникам приходилось решать одновременно две противоположные задачи. С одной стороны, победители хотели вознаградить себя за огромные усилия и жертвы многолетних войн. С другой — слишком крупное вознаграждение одной державы автоматически вызывало страх остальных. Посему дипломатия постоянно балансировала между приобретением территорий и необходимостью сохранить политическое равновесие. Россия вышла из наполеоновских войн одной из самых могущественных держав континента. Её влияние на устройство Европы стало огромным. Но именно поэтому каждый новый шаг Петербурга внимательно оценивался Лондоном, Веной и Парижем. Возникала система, в которой бывшие союзники одновременно оставались и потенциальными соперниками. Однако важнейшим результатом переговоров стало то, что тяжелейший польско-саксонский кризис всё-таки удалось разрешить не пушками, а дипломатией.
И тут вернулся Наполеон! Казалось, главные противоречия постепенно удаётся снять. Но события внезапно приняли совершенно неожиданный оборот. В начале марта 1815 г. в Вену пришла весть: Наполеон покинул остров Эльба и высадился во Франции. (О чём в следующих частях цикла, — ред.) Споры, казавшиеся ещё вчера едва ли не непримиримыми, мгновенно приобрели второстепенное значение. Перед европейскими монархами снова появился общий противник. Наполеон быстро двигался к Парижу. Посланные против него войска переходили на его сторону. Людовик XVIII оставил столицу. Начались знаменитые «Сто дней». И политическая логика Венского конгресса опять изменилась…
Россия, Австрия, Пруссия и Великобритания вновь вынуждены были действовать сообща. Спорить о Саксонии и польских границах можно было долго, но возвращение человека, ещё совсем недавно подчинившего себе большую часть Европы, заставляло договариваться быстрее. 9 июня 1815 г. работа Венского конгресса завершилась подписанием Заключительного акта. К этому времени Наполеон уже представлял непосредственную военную угрозу восстановленному европейскому порядку.

Победа русской дипломатии — и начало новой системы

Венский конгресс нельзя рассматривать лишь как гигантский передел территорий после разгрома Наполеона. Здесь фактически создавался механизм международных отношений, который должен был не позволить Европе вновь оказаться во власти одной державы. России удалось добиться решения важнейшего для неё польского вопроса. Было создано Царство Польское, связанное с Российской империей. Петербург закреплял положение одной из центральных сил континента. Но одновременно сам ход переговоров показал пределы любой, даже победоносной, внешней политики. Военный триумф не означал, что союзники автоматически согласятся со всеми требованиями победителя. Как только исчезает общий противник, национальные интересы снова выходят на первый план.
В этом смысле январский кризис 1815 года особенно показателен. Россия, Австрия, Пруссия и Великобритания вместе победили Наполеона — и спустя несколько месяцев после победы уже строили дипломатические комбинации друг против друга. Франция, которую они только что разгромили, мгновенно воспользовалась расколом и вернулась в число государств, определявших судьбу Европы. Однако окончательного разрыва удалось избежать. Венская система родилась не из дружбы великих держав, а — из понимания гораздо более прагматичной истины: война между победителями могла уничтожить результаты их общей победы. И, пожалуй, в этом заключался один из важнейших результатов русской дипломатии той эпохи. Россия пришла в Вену как страна, сыгравшая решающую роль в разгроме наполеоновской империи, а уходила оттуда не только с новыми территориями и новым Царством Польским, но и в качестве одного из главных участников созданного европейского порядка.

Пушки умолкли, но борьба держав не прекратилась. Она просто переместилась с полей сражений за стол переговоров — туда, где границы государств иногда проводились росчерком пера, а вчерашний союзник мог уже завтра оказаться соперником. Именно такой — противоречивой, осторожной и чрезвычайно прагматичной — вступала Европа в посленаполеоновскую эпоху.

​