Как уйгуры построили города среди кочевий, обретя новую веру

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Продолжение исторического цикла: «Уйгурский каганат, 744—840 годы. Когда степь решила изменить свою судьбу». В середине VIII столетия на необозримых пространствах Центральной Азии происходило нечто удивительное...

Земли, ещё недавно принадлежавшие могущественным тюркским каганам, переходили под власть нового народа. И вместе с ним менялся сам облик степной цивилизации. Здесь, где столетиями мерил расстояния конский шаг, где богатство определялось количеством скота, а могущество — числом вооружённых всадников: — начали подниматься города. Появились дворцы, каменные стены, укреплённые поселения, ремесленные мастерские. На торговых дорогах всё чаще встречались купцы из далёкого Согда. А в каганских ставках можно было услышать проповеди о вечной борьбе Света и Тьмы. Кочевники, для которых прежде высшим божеством было Вечное Синее Небо — Тенгри, — приняли религию, рождённую за тысячи километров от их пастбищ, в государстве персидских Сасанидов. Манихейство — одно из самых необычных религиозных учений древнего мира.
Парадокс заключался в том, что религия, подвергавшаяся гонениям во многих странах, нашла покровителей среди воинственных правителей Великой степи. Именно здесь, в сердце Центральной Азии, она на некоторое время получила то, чего не смогла добиться ни в Римской империи, ни в Персии, ни в Китае: положение официально поддерживаемой государством веры. Уйгурский каганат просуществовал меньше века — с 744 по 840 год. Но оставил наследие, значение которого далеко превосходило краткость его существования, — показав, дескать, кочевая империя способна не только покорять оседлые государства, но и создавать собственную городскую культуру, соединять различные религиозные традиции, формировать письменность, развивать международную торговлю. И даже после гибели государства его культурная жизнь продолжалась столетиями.

Наследники побеждённых каганов

История уйгурского государства началась с крушения другого великого степного объединения. В предыдущих главах мы рассказывали о Втором Тюркском каганате, возникшем в конце VII века благодаря восстанию против китайского господства. Его правители, среди которых особенно прославились Бильге-каган и Кюль-тегин, вновь объединили значительную часть кочевников Центральной Азии. Но могущество тюрков оказалось непрочным… После смерти выдающихся правителей государство постепенно погрузилось в междоусобную борьбу. Племенная знать стремилась к самостоятельности. Прежние вассалы переставали повиноваться центральной власти. В противостоянии всё заметнее становились уйгуры — тюркоязычный народ, входивший в объединение племён, известное как токуз-огузы, то есть «девять огузов».
В 742 году против господства тюркской династии Ашина выступил союз уйгуров, карлуков и басмылов. Победители очень скоро рассорились меж собой. Такова была обычная политическая логика Великой степи: союз, заключённый ради уничтожения общего противника, нередко распадался сразу после победы. В 744 году уйгуры добились преобладания над бывшими союзниками. Их предводитель из рода Яглакар принял каганский титул, известный в источниках как Кутлуг Бильге Кюль-каган. Возникла новая держава.
Её политическим центром стала долина реки Орхон — пространство, обладавшее особым сакральным значением для тюркских народов. Здесь прежде находились центры власти великих тюркских правителей, здесь возвышались памятники, повествовавшие об их победах и поражениях. Новые хозяева степи прекрасно понимали значение этой географии. Овладеть Орхоном означало не просто захватить удобные пастбища. Это означало заявить о праве наследовать прежнюю имперскую традицию. Уйгуры не разрушили политический мир своих предшественников до основания. Они многое переняли у тюркских каганов: систему титулов, военную организацию, представления о небесном происхождении власти. Но одновременно начали создавать собственную модель государства. Именно это обстоятельство сделало их историю столь необычной. 

Столица, которой не должно было быть

Представим себе бескрайнюю степь VIII столетия… До горизонта тянутся пастбища. По ним движутся табуны, стада овец, кочевые обозы. Ветер раскачивает войлочные покрытия юрт. И вдруг посреди этого пространства вырастают стены настоящего города.
Это Орду-Балык — столица Уйгурского каганата, известная по современным археологическим исследованиям как Карабалгасун — или Хар-Балгас. Само название Орду-Балык можно перевести как «город ставки» или «город правителя». Его остатки находятся на территории современной Монголии, в долине Орхона. Здесь археологи обнаружили следы мощных укреплений, дворцовых сооружений, ремесленных кварталов, храмов и хозяйственных построек. Город не был случайным скоплением жилищ возле каганского шатра. Это был настоящий политический и экономический центр. [По материалам, представленным при включении Орхонской долины в список Всемирного наследия ЮНЕСКО, археологический комплекс занимал обширную территорию, а дворцовая цитадель имела размеры порядка четырёхсот на пятисот метров.]
Однако важнее размеров — само существование этого города. Зачем кочевникам столица? Ведь традиционное преимущество степных государств заключалось именно в подвижности. Каган мог перемещаться вместе со своей ставкой. Военная сила не зависела от защиты определённой территории. В случае опасности войска отступали в степь, сохраняя возможность для нового наступления. Город менял эту систему. Он требовал строителей, постоянного населения, продовольственного снабжения, охраны, ремесленного производства. Он привязывал власть к определённому месту. Но одновременно предоставлял возможности, которых не могла обеспечить даже самая богатая кочевая ставка.
Здесь можно было хранить казну, принимать иностранных послов, содержать чиновников, заключать торговые соглашения, организовывать производство дорогих вещей, поддерживать религиозные учреждения. Столица становилась видимым воплощением государства. Один из поразительных фактов обнаруживается в археологических материалах: в окрестностях Карабалгасуна существовали обработанные поля, а внутри города находились мельничные жернова и следы металлургических мастерских. В IX веке арабоязычный путешественник Тамим ибн Бахр описывал столицу уйгуров как крупный город, окружённый земледельческими поселениями. Следовательно, пред нами уже не исключительно пастушеское хозяйство. Степная империя становилась сложной экономической системой, в которой кочевое скотоводство сочеталось с земледелием, торговлей и ремеслом. Притом что уйгуры вовсе не собирались отказываться от коневодства и военной силы. Городская культура дополняла их привычный образ жизни, а не уничтожала его. Возникала своеобразная цивилизация двух миров — подвижного и оседлого.

Шёлк дороже золота, или Купцы, изменявшие империи

Уйгурский каганат оказался необычайно удачлив в выборе исторического момента. В середине VIII в. Китайская империя Тан переживала один из тяжелейших кризисов своей истории. В 755 г. поднял восстание полководец Ань Лушань. Это было не обычное выступление мятежного военачальника. Восстание потрясло огромную империю, привело к разорению многих областей и поставило под угрозу само существование танской династии. Китайские правители нуждались в военной помощи. И — получили её от уйгуров. Конница каганата участвовала в борьбе с восставшими, помогая императорским войскам восстанавливать контроль над важнейшими городами. Но степные союзники не были бескорыстными спасителями. За поддержку им полагалось платить…
Китай передавал уйгурам значительные количества шёлка, драгоценные подарки и другие богатства. Особенное место в отношениях двух государств заняла торговля лошадьми. Уйгурские правители поставляли лошадей, столь необходимых китайской армии, и получали взамен огромные партии шёлка. Причём условия обмена нередко были выгоднее для каганата, нежели для китайской казны. Существовала и другая сторона сих отношений: китайские власти порой вынуждены были принимать лошадей, которые им были не нужны, оплачивая их дорогим шёлком. В подобных обстоятельствах торговля превращалась в своеобразную форму политической зависимости. Для уйгурских правителей шёлк был гораздо больше, чем дорогая ткань. Служа международным товаром, дипломатическим подарком, средством вознаграждения знати.
Его можно было обменивать на драгоценности, оружие, ремесленные изделия, предметы роскоши. А главное — шёлк связывал степную державу с огромной системой евразийской торговли. Здесь на историческую сцену выходил народ, без которого невозможно представить экономическую жизнь Великого шёлкового пути. Согдийцы.
Согд — историческая область Средней Азии, важнейшими центрами которой были Самарканд и Бухара. Его население говорило на восточноиранских языках и славилось торговыми способностями. Согдийских купцов можно было встретить от оазисов Центральной Азии — до крупных городов Китая. Они знали дороги, языки, рынки, обычаи разных народов. Умели доставлять товары через пустыни, горы и степи. Но их значение не ограничивалось торговлей. Вместе с товарами согдийцы перевозили идеи. Религиозные учения, письменность, художественные традиции, технические знания распространялись благодаря тем же караванам, которыми доставляли ткани и драгоценные камни. Для уйгурских каганов сотрудничество с согдийцами открывало огромные возможности. Кочевые правители располагали конницей и контролировали значительную территорию. Согдийские купцы обеспечивали международные связи, финансовый опыт и дипломатическое посредничество. Получался почти идеальный союз!
Одни охраняли дороги. Другие превращали безопасность этих дорог в богатство. В столице каганата появились согдийские торговцы, чиновники, ремесленники и религиозные деятели. Их влияние оказалось настолько значительным, что затронуло даже основы мировоззрения уйгурской верхушки. Именно через согдийскую культурную среду уйгурские правители познакомились с манихейством. Религией, которая претендовала на объяснение не только человеческой жизни, но и устройства всей Вселенной.

Пророк, пришедший из Персии

Лист из манихейской книги. Хочо (царство Хочо), VIII–IX вв. н. э.
Живопись на бумаге. 17,2 × 11,2 см, лицевая сторона. Обществ. достояние

Чтобы понять, почему уйгурский каган выбрал манихейство, необходимо перенестись на пять столетий назад — III век нашей эры. Тогда в государстве Сасанидов жил человек по имени Мани. Родившийся в 216 году, он стал основателем религиозного учения, которое распространилось далеко за пределы Ирана. Мани считал себя последним в ряду великих посланников истины. Его учение соединяло элементы различных религиозных традиций, прежде всего христианства, зороастризма и буддизма, но создавало из них самостоятельную, весьма сложную картину мира. Главная идея заключалась в существовании двух изначальных начал — Света и Тьмы. Мир представлялся ареной их космического противостояния. Свет ассоциировался с духовным началом, добром и освобождением. Тьма — с материей, страданием и пленением светлых частиц. Человеческая душа рассматривалась как частица Света, оказавшаяся заключённой в материальном мире. Задача человека заключалась в освобождении этого света.
Отсюда вытекали строгие нравственные требования, особенно к религиозной элите манихеев: воздержание, отказ от насилия, ограничения в пище, стремление не причинять вреда живым существам. Но последователи Мани не образовывали однородного сообщества аскетов. Учение различало духовных избранников и мирян, выполнявших менее строгие предписания и обеспечивавших существование религиозной общины. Для распространения своей веры Мани и его ученики использовали письменно зафиксированные тексты с изображениями. То была религия, уделявшая огромное внимание книге!.. Её миссионеры двигались по международным торговым дорогам. На западе они достигли Римской империи, на востоке — Центральной Азии и Китая. Однако успехи сопровождались преследованиями.
Правители опасались независимых религиозных организаций. Зороастрийское духовенство Сасанидской державы видело в манихеях опасных соперников. В христианском мире манихейство было объявлено ересью. Сам Мани погиб в заключении при сасанидском царе Бахраме I, хотя конкретные обстоятельства его смерти по-разному описываются источниками. К VIII веку манихейство стало международной религией без собственного могущественного государства. Казалось, ему было суждено существовать на периферии политической жизни — среди купцов, путешественников, небольших общин. Но история подготовила совершенно неожиданный поворот. Покровителем веры Мани стал повелитель степной конницы.

Имя этого правителя — Бёгю-каган. Он правил в 759—779 годах и вошёл в историю не только как военный и политический деятель, но и как человек, радикально изменивший религиозный облик своего государства. В 762 году уйгурское войско участвовало в операциях на территории Китая, помогая танским властям подавлять последствия восстания Ань Лушаня. Во время пребывания в Лояне каган вступил в контакт с манихейскими проповедниками. Согласно китайским свидетельствам и Карабалгасунской надписи, именно это знакомство привело к принятию им новой веры. Обычно обращение датируют 762—763 гг., хотя исследователи допускают, что интерес к манихейству мог возникнуть у кагана несколько раньше.
Затем произошло событие, не имевшее аналогов в истории манихейства. Правитель одного из сильнейших государств Центральной Азии сделал религию Мани официально покровительствуемым учением своей державы. В степь отправились манихейские священнослужители. Начали действовать новые религиозные учреждения. В аристократической среде распространялись ранее неизвестные обряды и представления о мире. Конечно, было бы преувеличением утверждать, будто все уйгурские кочевники немедленно отказались от прежних верований. Тенгри, почитание предков, местные религиозные практики продолжали существовать. Новое учение прежде всего укреплялось при дворе, среди знати и связанных с государством городских слоёв населения. Но символическое значение перемены было колоссальным…
Каган, прежде воспринимавший власть как дар Неба, теперь обращался к религии, предлагавшей совершенно иной язык для объяснения мироздания. Вместо привычной степной сакральной традиции — универсальное учение о космической борьбе противоположных начал. Вместо преимущественно устной передачи религиозных представлений — священные книги, письменная богословская культура, развитая организация духовенства. Впрочем, старое и новое не обязательно существовали в непримиримой вражде. Уйгурская государственная идеология постепенно приспосабливала религиозные новшества к традиционным представлениям о каганской власти. Любопытно, что в позднейших уйгурских титулатурах встречаются упоминания лунного и солнечного небесных начал. Исследователи связывают их, в частности, с возможным воздействием манихейской символики Солнца и Луны. Так соединялись две картины мира — древнетюркская и манихейская. 

«Манихейская диаграмма Вселенной», живопись.
Династия Юань, 1271—1368

Почему воители приняли религию ненасилия?

На первый взгляд здесь обнаруживается почти неразрешимое противоречие. Манихейство проповедовало освобождение духовного начала от власти материи, ограничение насилия и аскетизм. Уйгурское государство держалось на военной силе. Его правители участвовали в войнах, подавляли восстания, требовали дани, боролись с соседями за пастбища и торговые пути. Почему же религия, ставившая столь высоко ненасилие, оказалась привлекательной для степных воителей? Возможно, именно потому, что каган искал в ней не столько руководство по ведению войны, сколько средство укрепления своей власти.
Манихейство было широко распространено среди влиятельных согдийских торговых кругов. Его принятие укрепляло союз с людьми, контролировавшими важнейшие экономические связи каганата. Кроме того, новая религия помогала выделить уйгурское государство среди соседей. Китайские императоры опирались на собственные политико-религиозные традиции. Тибетские правители активно покровительствовали буддизму. Арабский халифат утверждал ислам. Уйгурский каган получал возможность связать свою власть с учением, которое не принадлежало ни одному из тех могущественных соседей. Таким образом, религиозный выбор мог одновременно означать и политическое самоопределение. Но не следует сводить всё к расчёту…
В источниках нет надёжных оснований утверждать, что Бёгю-каган лишь притворялся верующим. Духовная привлекательность манихейской космологии также могла играть существенную роль. Для людей, привыкших видеть огромное небесное пространство, движение Солнца и Луны, чередование дня и ночи, представление о вселенской борьбе Света и Тьмы могло оказаться особенно выразительным. Что, разумеется, предположение, а не свидетельство о личных переживаниях кагана. Но — история религий показывает, что политические интересы и искренняя вера вовсе не исключают друг друга. Гораздо удивительнее другое...

Манихейство, призванное изменить уйгурское общество, само начало приспосабливаться к его устройству. Строгие аскетические требования оставались прежде всего уделом духовной элиты. Военная государственная машина продолжала действовать. Каганат не превратился в пацифистское объединение. Напротив, его властители старались использовать религию как дополнительную опору могущества. Но подобная политика имела и своих противников.

​