Как европейские наемники помогли Боливару добиться независимости

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

После начала работы в феврале 1819 года Второго конгресса в Ангостуре лидеру повстанцев Симону Боливару удалось не только подтвердить свои прежде полученные полномочия, — но и начать создавать политический «каркас» нового венесуэльского государства.

Поскольку до этого момента то, что принято называть «Третьей Венесуэльской республикой» представляло собой разве что довольно рыхлую федерацию партизанских отрядов под командованием авторитетных «полевых командиров» — без внятной представительской, законодательной, судебной, да и просто гражданской власти. Тем не менее «каркас» этот пока что представлял собой почти «голый скелет», — на котором практически не было «мяса». «Наращиванием» которого военными методами новый-старый президент Венесуэлы и занялся в кратчайшие сроки.
Ситуация в данном вопросе, как уже упоминалось в предыдущих материалах, была крайне непростой, — чтобы не сказать «провальной». Деньги-то в казне «Третьей республики» были (около 2 млн песо — равных доллару), — чего, правда, не скажешь об избыточном желании «отцов-командиров» делиться оными с рядовыми бойцами. Которым мало что не платили жалованье и не закупали для них даже сносной одежды и обуви, — но и «ставили под ружье»-то в основном лишь под угрозой расстрела, начиная с 14-летнего возраста. При таком раскладе неудивительно, что даже те, кто не «делал ноги» от участия в «почетной освободительной миссии», скрываясь по укромным для таких дезертиров местам, все равно не имели ни малейшего желания рисковать своей жизнью в боях с испанской армией.
Требовалось свежее решение — и Боливар его нашел. Точнее, его организовали ему, пусть и косвенно, европейские политики, — которым в 1815 году удалось, наконец, полностью победить Наполеона, отправив его в пожизненную ссылку уже не на Корсику в Средиземноморье, а на остров Святой Елены, расположенный не так уж далеко от еще не открытой русскими моряками Беллинсгаузеном и Лазаревым Антарктиды. Как пишет о тех временах советский историк Иосиф Григулевич: 

«В Англии остро чувствовался экономический кризис — результат многолетней войны с Францией. Толпы безработных бродили по городам и селам. Правительство сократило армию на 30 тысяч человек. Боливар предложил волонтерам следующие условия: 20 долларов при подписании контракта, рацион и жалованье английской армии, а после окончания войны премия в 500 долларов. По прибытии в Южную Америку волонтерам обещали оплатить стоимость дорожных расходов. Эти условия соблазнили многих оказавшихся не у дел английских военных. Лопес Мендес без труда завербовал нескольких бывших полковников, которые начали набирать волонтеров, заботясь, правда, в первую очередь о том, чтобы снабдить себя и своих подчиненных пышными мундирами, могущими соперничать по своему великолепию с мундирами королевской гвардии».

***

Чтобы развеять возможное недоумение аудитории относительно привлекательности для английских «экс-служивых» вышеописанных сумм, за которые ныне поленится отправиться не то что на другой континент, но и на соседнюю улицу даже безработный, хм, афро-американец из какого-нить Бруклина в Нью-Йорке, стоить уточнить, что жалованье рядового британского пехотинца в конце 18 века составляло аж 8 пенсов в день! Правда, с питанием (пусть и довольно скудным), проживанием и обмундированием за счет казны. Как известно, 12 пенни составляют 1 шиллинг, а 20 шиллингов — фунт стерлингов. То есть обычный солдат получал от королевских щедрот (8 пенсов Х 30 дней = 240 пенсов) именно этот самый один-единственный фунт. В месяц! Пусть эта золотая монета и была равна 5 долларам (или 25 франкам), — но долго шиковать на нее было затруднительно. Разве что «оттянуться от души» несколько вечеров в трактире. Даже мало-мальски квалифицированные английские рабочие тогда получали приблизительно втрое больше.
Собственно, это во многом объясняет и то, что в немалой степени британские «красные мундиры» комплектовались за счет «ударной работы» так называемых «пресс-банд» (термин удивительно точно отражает суть их деятельности даже без перевода) — тогдашнего аналога нынешних «бусификаторов» из сопредельной с Россией на юго-западе территории. То есть — «ловцов пушечного мяса», которое после поимки размещались в лагерях, плохо отличимых от концентрационных, — ну, а потом отправляли под конвоем на войну, где таким горе-воякам поневоле приходилось стрелять в неприятеля, чтобы самим не быть убитыми.
С другой стороны, выжившие в многочисленных «мясорубках» ветераны постепенно сживались с войной — да, в общем, ничего кроме того, чтобы воевать с кем и за что угодно, делать почти и не умели. А демобилизация означала для них возможность уходить либо в «криминал» — с риском рано или поздно оказаться на виселице (ну, или быть высланным куда-нибудь в Канаду или Австралию, если очень повезет), — или же просить подаяние на улице. А тут «богатенькие Буратины» из далекой Латинской Америки предлагают сразу 4-месячное жалованье в качестве «подъемных» — и свыше, чем 8-летнее после окончания контракта! Причем с обязательством кормить-одевать во время службы.
Понятно, что офицеры и даже сержанты имели в британской армии зарплаты повыше. Но и они, в случае нахождения за штатом, видели его в лучшем случае в уполовиненном размере. Так что перспектива заняться привычным делом и привычным доходом, пусть и за океаном, выглядела для них достаточно привлекательной. Да и не только для них, кстати. Как замечает Григулевич: 

«На зов Боливара откликнулись не только англичане. Среди добровольцев находились представители почти всех национальностей Европы: ирландцы, немцы, шведы, итальянцы, поляки (в их числе племянник генерала Костюшко — борца за независимость Польши, участника войны Соединенных Штатов против англичан), французы (среди них сын соратника Наполеона Иоахима Мюрата и сын Жозефа Бонапарта, незадачливого короля Испании. Генерал Инглиш, один из сподвижников Веллингтона, организовал отряд в 1200 англичан; полковник Элсон собрал 500 человек; полковник Услар привез из Брюсселя 300 немцев; генерал д'Эверо организовал ирландский легион, в котором участвовал сын известного борца за свободу Ирландии О'Коннеля. Намеревался приехать в Венесуэлу великий поэт Байрон, впоследствии отдавший свою жизнь в борьбе за независимость Греции».

***

Ну, с поляками-то все ясно — эта публика со времен ликвидации Ржечи Посполитой ее соседями в 1795 году кому только не предлагала свои наемнические услуги. Недаром даже, хм, император Гаити Дессалин, вошедший в историю организацией там в 1804 году геноцида белого населения, — почти тысячу находившихся там поляков (сначала присягнувших Наполеону, потом прогнозируемо его предавших) не тронул, — объяснив свое решение соратникам тем, что, дескать, «они же свои — “белые негры Европы”»! 
Вот с Байроном получилось сложнее. Он ведь был не только известным поэтом-романтиком и не менее известным «бунтарем», пламенно клеймившим пороки, допускавшиеся правившим «старой доброй Англией» истеблишментом, — но и сам относился к высшей британской аристократии, имея титул лорда! Сама его фамилия стала нарицательной, — дав начало термину «байронизм», судить о сути которого можно, например, по чертам многих литературных героев Лермонтова, да, в общем, частью и по характеру и биографии самого этого великого русского поэта. Интересный факт — дочь лорда-бунтаря, графиня Ада Лавлейс, урожденная Байрон, не только изрядная красавица, но и незаурядная умница, отличный математик, тоже вошла в историю в качестве первого программиста, — создав программу для механической вычислительной машины Чарльза Бэббиджа. Правда, и прожила тоже всего на год больше своего знаменитого отца, — умерев от рака в 37 лет…
Собственно говоря, Википедия, чья штаб-квартира находится как раз на Туманном Альбионе, о желании Джорджа Гордона Байрона отправиться на помощь Боливару как-то не вспоминает. Хотя, казалось бы, столь немаловажная деталь биографии своего великого соотечественника не должна укрыться от внимания британских историков (пусть и очень часто выступающих в роли обычных пропагандистов). Но, допустим, что такая мысль у поэта действительно была — почему же тогда он отказался от ее осуществления? Греческое восстание-то началось 25 марта 1821 года, когда песенка испанцев в Венесуэле была уже практически спета, — да и на помощь грекам английский лорд отправился (снарядив за свои деньги военный корабль с полтысячей добровольцев на борту) лишь в 1823 году. В Греции же поэт-романтик и умер — в осажденной турками крепости Миссолонги, правда, не от вражеской пули, а от плохо излеченной лихорадки…
Но все равно — чисто по хронологии отправиться в Латинскую Америку Байрону помешало явно не начало греческого восстания. Тогда что? Может быть, как раз то обстоятельство, что, в отличие от многих ветеранов «наполеоновских» войн, не исключая даже и офицеров-джентльменов, лорд-бунтарь в деньгах, обещанных Боливаром, не нуждался, — сам имея возможность снарядить и содержать добрый батальон опытных бойцов. Зато, несмотря на свою «фронду», — он, входивший в состав высшей английской аристократии, мог иметь доступ к информации, что называется, не для широкого пользования — от своих знакомых из британских спецслужб. Содержание которой явно отличалось от публикаций чаще симпатизировавших латиноамериканским повстанцам английской прессы — или даже разговоров в светских салонах, отражая реальную суть происходящих за океаном процессов «борьбы за свободу». 

***

Действительно, реальная картина «романтических приключений европейских волонтеров» в Венесуэле ну очень разнилась от расписываемой боливарианским эмиссаром в Лондоне Мендесом «лубочной картинки» — об этом также без прикрас пишет Григулевич:

«Вскоре великолепные мундиры волонтеров превратились в лохмотья, обувь порвалась в клочья. Офицеры ходили босиком или в индейских сандалиях — альпаргатас. Капитан Томпсон, которому удалось каким-то чудом сохранить пару сапог, в конце концов почувствовал угрызения совести и бросил их в Ориноко. Полковник Рук пришел на обед к Боливару в сюртуке без рубашки и воротничка. Боливар приказал своему слуге дать ему одну из своих рубашек, но у него самого оказалось всего лишь две: одна на нем, а другая в стирке».

Кстати, не стоит думать, что в армии повстанцев все были просто-таки абсолютными «бессребрениками», готовыми воевать и умирать лишь за благородные идеи. Денежки у них водились — и не только в казне «Освободителя»:

«Голодные англичане, которым не платили жалованья, продавали льянеро свои мундиры и даже оружие. Пасо (один из их генералов ополчения этих воинственных пастухов) охотно скупал все это. Его охрана быстро нарядилась в яркие английские униформы, а генерал Манрике накупил столько мундиров, что каждый вечер надевал новый. Многие из волонтеров беспробудно пьянствовали. Некоторые требовали для себя особых привилегий, другие просто перебегали к врагу».

Одним словом, реальная действительность для европейских, хм, добровольцев чаще всего более чем разительно отличалась от той, что рисовал им перед вербовкой в Лондоне Лопес Мендес и «материально простимулированные» им заштатные британские офицеры. Почти как в известном анекдоте еще советских времен, о том, как праведник, соскучившийся в раю, отправился в ад на экскурсию, — увидев там массу соблазнительных моментов вроде танцев, плясок, баров и прочего. После чего выпросил у Бога разрешения отправиться в ад навсегда, — но к своему удивлению вдруг оказался в котле с кипящей смолой. В отчаянии простак взмолился: «Господи — за что мне такие муки?» — услышав в ответ: «За то, сын мой, чтобы ты не путал картинку для туристов с реальной жизнью за рубежом!» 
Но с другой стороны — «куда ж деться с подводной лодки», уже будучи доставленным за океан, — да еще памятуя о «морковке для ослика» в виде обещанной премии в размере жалованья за несколько лет в случае достижения победы? Хотя, кстати, «терпилами» у много обещавших, но мало дававших поверившим им «людям с ружьем» политикам, соглашались быть далеко не все завербованные теми. В частности — «горячие ирландские парни»:

«В районе Рио-Ача, расположенном на севере Венесуэлы, высадился Монтилья с группой ирландцев. Он надеялся освободить Санта-Марту и Маракайбо. Но не успели ирландцы ступить на американскую землю, как потребовали увеличить им жалованье или отправить их на Ямайку. Не имея возможности справиться с бунтовщиками, Монтилья принял решение покинуть Рио-Ача. Тем временем ирландцы перепились, подожгли город, захватили корабль и ушли на Ямайку».

***

В этой истории, помимо прочего, особенно интересен момент оценки вождями восстания истинной сути прибывших им на помощь военных. Так-то оно понятно, что оная в целом зависит от точки зрения той или иной стороны конфликта — практически так же, как в хрестоматийном примере о «разнице между разведчиками (нашими) и шпионами (ихними)». Тем не менее по следам ирландского, хм, «восстания венесуэльского масштаба» Боливар писал генералу Мариано Монтилье: «Все то, что вы мне говорили об ирландском легионе, меня отнюдь не удивляет. От наемников, которым не платят, можно всего ожидать. Они как куртизанки: не отдают себя до тех пор, пока не получат денег».
Справедливости ради можно отметить, что немалая часть отправившихся в Венесуэлу из Европы то ли наемников, то ли добровольцев, оказались, согласно терминологии Боливара, «честными куртизанками». Даже более честными, чем их наниматели, — учитывая описанное выше совершенно «свинское» отношение верхушки повстанцев к поверившим их посулам в плане снабжения и жалованья людям. В этой связи доселе получили широкую известность последние слова уже упоминавшегося выше английского полковника Рука, смертельно раненого испанской пулей после успешного перехода через Анды в Колумбию в 1819 году, в которых он призвал своих бойцов «Воевать за родную землю!». — А на их вопрос: «Какую?» — ответил: «Ту, на которой я лежу!».
Что ж, настоящий профессионализм уважающих себя наемников подразумевает в том числе и верность своим нанимателям. Пусть даже и по вполне рациональным причинам — ведь изменивших один раз «солдат удачи» больше никто в здравом уме брать к себе на службу не станет. Пусть это правило и имело известные в истории исключения, — правда, обычно больше касающиеся лишь старших офицеров и генералов, чем рядовых солдат. Ярким примером чего является тот же Франциско Миранда, «предтеча» борьбы за независимость Венесуэлы, — за свою долгую и бурную жизнь носивший испанский, французский, российский мундиры — прежде чем стал венесуэльским генералиссимусом.

Интересный момент — многих иностранных военных Боливар ценил даже откровенно больше своих соотечественников, — делая их наиболее приближенными сотрудниками. Кроме вышеупоминаемого Рука история сохранила имена адъютанта «Освободителя» Фергусона, его секретарей ирландца О'Лири и француза Перу де ла Круа, некоторых других иностранцев. Как видится — это происходило не только лишь исходя из их военного опыта, — хотя, конечно же, и этот момент был достаточно важным. Просто родившийся в семье богатого плантатора-креола будущий президент Венесуэлы не зря интересовался историей — и знал, что нередко властителям самых разных стран и эпох личную безопасность обеспечивали не свои вроде бы «верные подданные», куда чаще плетущие заговоры против текущего монарха, а — как раз иностранные наемники. Варяжская гвардия византийских императоров, шотландская гвардия Людовика Одиннадцатого (столь ярко описанная в романе Вальтера Скотта «Квентин Дорвард»), даже «янычары» турецкого султана тоже комплектовались исключительно из уроженцев завоеванных османами земель. 
Так что иметь если не в качестве формальных телохранителей, то просто «за спиной» лиц не из многочисленной «стаи товарищей» (вспоминая известный анекдот насчет поздравления волками зайца с днем рождения) для политика в Венесуэле первой трети 19 века было однозначно безопаснее. Тем более что опасения Боливара были отнюдь не беспочвенными — заговор против него таки был организован уже практически после изгнания испанцев из всей Латинской Америки — 25 сентября 1828 года. Именно Уильям Фергусон тогда пожертвовал своей жизнью, защищая своего командира от заговорщиков, стремящихся его убить…

***

С другой стороны, не стоит думать, что отношение «Освободителя» к иностранным военным было каким-то избыточно благородным, — а тем более «щадящим». Характерная цитата на этот счет, описывающая решающую в кампании против испанцев битву:

«В мае 1821 года патриоты перешли в наступление, а 24 июня в долине Карабобо, близ Каракаса, произошло решающее для судеб Венесуэлы сражение с испанской армией под командованием Мигеля де ла Торре. У патриотов была закаленная в боях армия. Об этом говорили названия частей: “Храбрецы из Апуре”, “Бессмертный гарнизон”, “Победители Бояки”. Патриоты сражались не только геройски, но и с большим искусством. Боливар умело использовал конницу Паэса и отряды иностранных волонтеров. Главный удар испанцев приняла на себя британская дивизия. Когда атаки противника были отбиты, в бой ринулись льянеро Паэса. Их копья опрокинули выдохшихся испанцев. Уцелел только небольшой отряд в 400 человек, успевший вовремя отступить и скрыться в крепости Пуэрто-Кабельо. За проявленное в битве у Карабобо мужество Паэс получил звание генерала».

Ключевым моментом этой битвы, на который обращает внимание и Карл Маркс, и многие другие историки, как раз и является это самое, хм, «умелое использование Боливаром иностранных волонтеров». Проще говоря — отправка их в самое «пекло» сражения, на острие атак опытных солдат регулярных испанских войск — то есть почти на верную смерть. А что — «чужих не жалко». Хотя, по большому счету, такому «фанатику идеи», готовому положить на алтарь ее победы всех и вся, как лидер повстанцев, особо не жалко было и своих тоже. Просто гибель заметно уступавшим в военном опыте ветеранам наполеоновских войн местных уроженцев была бы, скорее всего, бессмысленной — поскольку не привела бы к победе. А вот «жертва ферзя», своей «иностранной гвардии», победу как раз принесла. Пусть и дорогой ценой — как пишет Григулевич: «Всего за время войны за независимость к Боливару в Венесуэлу прибыло около пяти тысяч волонтеров. Большинство из них пало в боях или умерло от тропических болезней, от истощения и ран». 
Ну, так и что с того? «Дырявому» бюджету Третьей венесуэльской республики такой исход был даже предпочтительнее, — позволяя избегать выплаты «львиной доли» обещанных иностранным добровольцам «премиальных». Хотя надо отдать должное Боливару — он не стал преуменьшать их заслуги в достигнутой победе, замечая, что «подлинным освободителем Южной Америки был не он, а Лопес Мендес — представитель патриотов в Лондоне, обеспечивший вербовку волонтеров…»

Тем не менее — решающий вклад в победу повстанцев внесли даже не только их иностранные помощники — пусть они и сыграли в ней главную «техническую» роль благодаря своим высоким воинским навыкам. Однако основным стратегическим моментом, сделавшим возможность такого исхода, стали, как и в 1808 году, события в далекой Испании. Но об этом — уже в следующей части нашего повествования…

​