Конгресс в Ангостуре: «Как жить дальше?»

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Как отмечалось в предыдущем материале, военная кампания республиканцев против роялистов 1816—1818 годов оказалась практически проигранной — пусть и без окончательного их разгрома. Тем не менее это не помешало почти проигравшей стороне созвать уже второй по счету Конгресс в истории Венесуэлы. Открылся он 15 февраля 1819 года в десять часов утра...

Правда, отнюдь не в официальной столице то ли Первой-Второй республики, то ли еще «генерал-капитанства» по испанской версии, Каракасе, — в подобающем собранию такого ранга дворце. Заседания проходили в помещении всего лишь муниципалитета города Ангостура — ныне Сьюдад-Боливар, столица соответствующего венесуэльского штата Боливар. Но, как говорится, и то хлеб — заседать не где-нибудь в захолустной деревушке, куда ближайшему испанскому подразделению было просто лень соваться для восстановления полной власти короля, — но все же в каком-никаком городе. 
Вообще с этим вроде бы парламентом, как ее принято называть: — Третьей Венесуэльской республики, — все было очень сложно. Впрочем, как и с самой этой республикой под порядковым номером 3 тоже. Хотя бы потому, что в настоящей добропорядочной стране созыв представительской власти обычно предваряет ее создание — хотя бы в форме некоего Учредительного собрания. В крайнем случае подтверждает в кратчайшие после уже свершившегося события сроки — как это случилось с утверждением полномочий Советского правительства Вторым Съездом Советов спустя несколько часов после успешного штурма Зимнего дворца 25 октября 1917 года. В данном же случае — вроде бы республика возникла в начале 1817 года, — а ее Конгресс был созван с двухлетним опозданием. То есть доселе администрацию этой якобы республики, почти не имеющей под своим контролем мало-мальски значимых городов, представляли лишь «полевые командиры» ее армии, — причем подчиняющиеся своему вроде бы главнокомандующему, Симону Боливару, больше номинально, чем реально. 

***

Еще большее вопросов вызывает процедура избрания участников Второго Конгресса. Советский историк Иосиф Григулевич пишет об этом так: 

«Выборы депутатов проходили в довольно сложной обстановке. За годы вооруженной борьбы были уничтожены почти все метрические записи. Депутаты выбирались по церковным приходам и в армии, от каждой провинции по пять человек».

Вообще-то, термин «довольно сложная обстановка» в данном случае будет еще слишком оптимистичным. Да о каких «свободных выборах» вообще могла идти речь — если они в значительной части проходили на территории, которая, согласно республиканской терминологии, была «оккупирована испанскими войсками»?! Притом что немалая доля проживавшего там населения ничуть против этой самой «оккупации» не возражала. Пусть даже не из-за избыточной лояльности к испанскому королю, — но исходя из элементарного желания жить в условиях хоть какой-то стабильности, обеспечиваемой сильной властью, а не рвущимися к ней повстанцами. 
Легитимные и репрезентативные выборы — это ж не только про «списки из церковных книг» с датами рождения и крещения местных жителей. Куда важнее, какой процент из них пришел на избирательные участки, проголосовав за те или иные кандидатуры. Предварительно ознакомившись с их программами, обещаниями — для чего нужны если не предвыборные митинги, то хотя бы свободная возможность раздавать листовки, агитировать. И как вообще все это могло быть обеспечено — если полицейские функции не только в крупных городах, но и населенных пунктах помельче, выполняли лояльные испанской короне «силовики», считавшие и республиканцев, и их Конгресс однозначными «бунтовщиками»? Именно поэтому в большинстве случаев в истории очередные выборы в воюющих странах отменяются, — как, например, в СССР — в годы Великой Отечественной. Хотя, конечно, если дело идет к окончательной и блестящей победе, правящая партия вполне может и согласиться на выборы и в военное время, — надеясь выиграть их благодаря имиджу «скорых победителей» в глазах сограждан. Но уж устраивать профанацию из «выборов» на оккупированных врагом территориях не рисковали даже те страны, которые продолжали контролировать большую часть своих земель.
«Выборы» же в подполье, с последующим «собранием» депутатов в относительно безопасном месте, больше приличествуют разве что чисто партийным форумам. Вроде съездов РСДРП до революции 1917 года, — проходивших чаще всего заграницей. Ну, так ведь никто из лидеров большевиков и не претендовал на позиционирование этих собраний в качестве «легитимного собрания представителей всей России» — или хотя бы ее только трудящегося населения. Вот после свержения правительства Керенского в октябре 17-го, получения Советом Народных Комиссаров законного мандата от II Съезда Советов, — да, статус Ленина и его соратников резко вырос. Ну, так ведь и упомянутый Съезд Советов тоже формировался не скрывающимися по углам от сил Временного правительства кучкой активистов, — а народными массами, самими представлявшими реальную силу (солдатами, крестьянами, рабочими) вполне обосновано. Что и позволило им в итоге окончательно забрать власть из рук обанкротившихся демагогов, назначенных Думой. 

***

Так что, похоже, главной реальной причиной созыва Второго Конгресса в рамках Третьей Венесуэльской республики было исполнения обещания Боливара созвать этот орган для подтверждения своих полномочий перед уже почти полностью «отбившимся от рук» соратникам, самих уже мысленно примеряющих на себя мундиры президентов-диктаторов-генералиссимусов и прочая. Тем не менее надо отдать должное, наличный лидер повстанцев таки сумел выжать из идеи созыва этого Конгресса немало «бонусов» — пусть и далеко не все, которые планировал изначально. И для легитимации своего руководящего статуса, которую обещал еще в начале своего «третьего пришествия» на ниву борьбы за независимость от Испании — и для придания статуса полноценных законов своим ключевым декретам. В частности — об упразднении в Венесуэле рабства, нужном для привлечения освобожденных черных невольников в повстанческую армию, все больше задыхающуюся от недостатка бойцов, во всяком случае, мотивированных. Не считать же таковыми 14-летних мальчишек, которых — по приказу «правительства Третьей Венесуэльской республики» в лице Боливара сотоварищи — мобилизовывали в это «войско» под угрозой расстрела…
Правда, уже спустя пару лет, на следующем «объединительном» (с Колумбией — тогда еще Новой Гранадой) Конгрессе в Кукуте большей части всех этих «освободительных» обещаний был дан ну очень большой реверс. Так что свободу реально получили лишь рабы, действительно вступившие в армию Боливара — и дети, рождающиеся в семьях тех рабов, кто так и остался в этом статусе. Что поделаешь, поведение согласно «мему» «я слово дал — я и обратно взял — я хозяин своего слова!» появилось задолго до выхода на экран советской киносказки «Варвара Краса — длинная коса» режиссера Александра Роу. Тем более что власть (и деньги) имущие «столпы венесуэльской независимости» к тому времени уже не особо нуждались в помощи чернокожих невольников в борьбе против испанцев — маятник противостояния снова качнулся в другую сторону.

***

Тем не менее Ангостурский Конгресс интересен еще и некоторыми другими важными моментами. Так, именно здесь один из главных организаторов борьбы за отделение от Испании Симон Боливар наконец-то громко и внятно попытался подвести под нее хоть какую-то идеологическую базу. Вместо прежнего, пусть явно и не слишком афишируемого желания просто не подчиняться испанскому королю — «руля» Венесуэлой (а лучше — всей Латинской Америкой) самостоятельно. И хоть эта попытка произошла спустя аж почти десятилетие после первых шагов по отделению от Испании, — но лучше ж поздно, чем никогда, правда ж? 

«Мы должны помнить, что наш народ нельзя сравнивать с европейцами или североамериканцами. Наше население скорее смесь африканцев и американцев, чем выходцев из Европы, ибо даже сами испанцы по своему характеру, инстинктам и африканской крови, текущей в их жилах, вряд ли могут считаться европейцами. Невозможно с точностью определить, к какой человеческой семье мы принадлежим. Большинство индейского населения было перебито, европеец смешался с американцем и африканцем, а последний с индейцем и европейцем… Всем мы должны обеспечить политическое равенство, которое было только мечтой в Афинах, в революционной Франции и в Североамериканской республике».

Тезис насчет «политического равенства для всех», конечно, — звучал откровенной насмешкой над элементарной логикой и здравым смыслом. Ибо для этого требовалась для начала такая «малость» — как всеобщее избирательное право. А не уложенное в «прокрустово ложе» всевозможных цензов — образца тех, по которым выбирали парламентариев еще Первой республики, когда голосовать (и то не напрямую, — а в два этапа) могли только белые мужчины с собственностью не меньше 10 тысяч песо, около 180 тысяч долларов на современные деньги. Очень «большой привет» не только неграм и индейцам, — но даже и белой бедноте. Хотя, конечно, в те времена многочисленные «цензы» были неизбежным придатком избирательного законодательства практически всех европейских держав, где имелись парламенты — даже на «родине парламентаризма», Англии, те же женщины получили избирательные права лишь к концу 20-х годов прошлого века. 

***

Но вот сам подход к определению критериев «венесуэльского» (да и просто «южноамериканского») народа выглядит, хм, крайне инновационным! С одной стороны-то, сие желание Боливара вполне понятно — война с представителями одного с тобой народа, только других убеждений, это гражданская война, братоубийство, — что не есть хорошо даже при вынужденном характере таких действий. Стало быть, для большей мотивировки своих сторонников надо перевести ее в разряд войны «обычной», межнациональной. Для чего срочно и потребовалось изобретение нового понятия «американской нации», «народа». Оно-то, правда, отдельный народ обычно и на своем отдельном языке обычно разговаривает, — а не на общем с «поработителями». Но «Освободитель» большим «спецом» в области филологии не был, — а потому придумывать в качестве подспорья какую-нибудь «соловьиную венесуэльскую мову», утверждая ее в качестве «единственной державной», он заморачиваться не решился, ограничившись чисто расовыми моментами. 
Так и появилась на свет Божий оригинальнейшая этнологическая теория, что раз расы и национальности на какой-то территории смешались, — значит, это уже новый отдельный народ, а как же иначе? Пусть даже он и продолжает говорить на все том же испанском языке, исповедовать одну и ту же религию, христианство в его католической версии, что и испанцы. Кстати, даже и сейчас — когда в «старушке Европе» все больше церквей сдаются из-за отсутствия прихожан под танцзалы, бары и даже кое-что похлеще. Право, туркам стоит просто боготворить основателя их современной государственности Кемаля Ататюрка (что они, впрочем, и делают) за то, что он век назад не стал изобретать для своей страны некоего «нового, небывало ранее народа». Хотя бы на том основании, что за века существования Османской империи мало-мальски обеспеченные османы обзаводились на протяжении многих поколений женами и наложницами из числа взятых в плен красивых девушек практически всех сопредельных государств. Так что их изначальный «тюркский» генотип оказался ну очень «разведенным» отнюдь не тюркскими генами. Убедиться в чем можно в ходе просмотра любого турецкого сериала, — где актеров и актрис, не будь соответствующих титров, было бы ну очень сложно отличить от их европейских, голливудских, да и российских коллег. Однако ни Ататюрк, ни его преемники от своей древней тюркской идентичности отказываться не стали, — что и позволяет им ныне пытаться играть все более важную роль среди многочисленных тюркоязычных народов.

***

Впрочем, Боливар озвучивал на Конгрессе и более общепринятые в демократическом обществе тезисы, например: «Диктатор привыкает к власти, а народ привыкает к повиновению. Узурпация и тирания — вот результат диктатуры». Ну, правда, после того, как «начал за здравие — закончил за упокой, — по словам Григулевича, — предложив наделить президента неограниченными полномочиями, установить пожизненный сенат и создать наряду с властью исполнительной и законодательной так называемую “моральную власть” (нечто вроде контрольной палаты), которая наблюдала бы за воспитанием молодого поколения, боролась с разложением нравов, эгоизмом и безответственностью несознательных граждан».
Ну, правда, сам президентский (или уже «квази-королевский»?) срок (догадайтесь с первого раза, под какого именно политика?) устанавливался всего-то в четыре года. Для тогдашних и многих более современных латиноамериканских политических режимов, где президентство было юридически или фактически пожизненным (хоть это очень часто и резко сокращало реальную продолжительность жизни носителя сих полномочий) всего лишь четырехлетний «мандат» выглядел просто-таки апофеозом демократии! Правда, здорово испорченным даже не «ложкой», а целым «ушатом дегтя» — в виде предложения «пожизненного сената». То есть, если называть вещи своими именами, — узаконения власти олигархии. 
К слову сказать, приписывать подобную модель лишь Боливару было бы неправильно — он почерпнул ее в трудах так называемых французских «просветителей» 18 века образца Вольтера, Руссо и иже с ними. Которые тоже столь неистово боролись за «освобождение народа от гнета самодержавия», — что в качестве альтернативы видели отнюдь не республику в ее классической еще с Аристотеля форме власти «лучшего большинства», но подчинения «нуждающегося в опеке несчастного непросвещенного народа» кучке «мудрых просветителей». Ну, и их «спонсоров», конечно, — что в итоге подразумевало ту самую плохо завуалированную олигархию, пусть даже считающую себя «аристократией», властью лучшего меньшинства. 

***

К счастью, депутаты как-то избежали опасности быть загипнотизированными зажигательными речами своего лидера, — а потому высказались против учреждения наследственного сената. И что особенно важно — против «моральной власти». Не без оснований считая первый созданием новой аристократии, а «моральную власть» — возрождением плохо замаскированной инквизиции. Которая ведь тоже не только колдунов и ведьм (пусть и больше объявленных таковыми согласно доносам «бдительно»-перепуганных граждан, нежели реальных) гоняла, — но куда больше как раз и следила за «нравственностью» — и отнюдь не только подрастающего поколения. 
Собственно, дети-то в Испании и ее колониях больше находились в ведении своих родителей, — а вот нравственность последних контролировала уже Церковь. Многочисленными мелкими грешками, обычно открываемыми на исповеди, занимались обычные священники, — а уж отцы-инквизиторы вмешивались в случае возникновения более серьезных прегрешений — вплоть до откровенной ереси. Хотя как раз для инквизиции испанской, действующей под верховным управлением не Папы Римского, а короля, главным грехом обычно была нелояльность королевской власти — пусть формальные обвинения против жертв и выдвигались «под соусом» нарушения ими каких-либо нравственных или религиозных догм. 
Ну, и как знать, быть может депутаты Ангостурского Конгресса, — досыта насмотревшись перед началом его работы у себя дома картин принудительной мобилизации того самого «несознательного подрастающего поколения» в боливарианскую армию с 14 лет под угрозой расстрела: — более чем ярко представили себе, что именно их лидер может посчитать «разложением нравов, эгоизмом и безответственностью несознательных граждан», особенно молодых. И чем может закончиться борьба с этими «тлетворными явлениями» на уровне уже не импровизированных военно-полевых судов, — а целой мощной централизованной организации. Функционеры которой, согласно вечным и неизменным законам бюрократии, будут просто обязаны искать для себя работу в виде «искоренения моральных недостатков», — чтобы не лишиться заработка. А при их реальном отсутствии — выдумывать поводы на ровном месте, лишь бы «симулировать кипучую деятельность».

Так что в итоге венесуэльские «конгрессмены» предпочли сохранить более вменяемый принцип организации законодательно-исполнительной власти. А вместо очень подозрительно «пахнущей» неоинквизицией «власти моральной» — внедрили куда более прогрессивную форму судопроизводства в виде «суда присяжных». Правда, для воплощения всех этих благих пожеланий в жизнь была необходима сущая малость — победа над пока еще однозначно превосходящими республиканцев силами испанского маршала Морильо. Помощь, как это нередко случается, пришла из-за океана. Но об этом — уже в следующей части нашего повествования…

​