Венесуэла после Боливара — «Покой нам только снится!»

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДЦЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Суровые годы уходят
Войны за свободу страны
За ними другие приходят
Уж новой, гражданской войны…

Пожалуй, лучшего эпиграфа к истории Венесуэлы после окончания войны за независимость как от Испании, так и от власти Великой Колумбии, кроме приведенного выше, слегка перефразированного, куплета песни из кинофильма «Собачье сердце», придумать сложно. Хотя, по большому счету, и провести сколь-нибудь внятную черту между обеими этими войнами будет тоже очень затруднительно. В самом деле, как Боливар ни силился найти  некие «уникальные черты латиноамериканской нации» для оправдания ведущихся им боевых действий против испанских войск, — но, по сути, с обеих сторон воевали все одни и те же испанцы. Да, кто-то из них приехал в Новый Свет недавно, кто-то здесь родился, во многом перемешался с местными жителями путем межрасовых браков, — но все равно язык, культура, религия у якобы «непримиримых врагов» были в целом общими. В отличие, например, от ситуации с противостоянием испанцев с французами в период наполеоновских войн. То есть эта пресловутая «война за независимость» по сути мало чем отличалась от, скажем, противостояния Франции и ее богатейшей вроде бы провинции Бургундии при Людовике Одинадцатом и Карле Смелом — или от соперничества, часто переходящего в откровенные войны, между Московским и Тверским (да и почти всеми остальными русскими княжествами) периода феодальной раздробленности.
Но так или иначе политическая независимость Венесуэлы после и полутора десятков лет  кровопролитных войн с Мадридом, и полдесятка лет уже более «холодного» соперничества с Боготой, завершилась достижением уже полного суверенитета этого государства. Однако, как указывалось выше, эта вроде бы полная и окончательная победа отчего-то не привела к наступлению долгожданного мира — стычки, пусть и менее кровавые, чем в период боев с силами испанского маршала Морильо, продолжали периодически вспыхивать и дальше. И это ж после просто-таки триумфального объединения венесуэльской нации вокруг своего признанного лидера, вождя пастухов-льянерос генерала Хосе Паэса, — собравшего весной 1830 года на стратегически удобной позиции недалеко от Маракайбо громадную по местным масштабам 12-тысячную армию! Сравнимую по численности с той, во главе которой в 1815 году из Испании прибыл вышеупомянутый выше Морильо, — вскорости положивший конец независимости всех без исключения свободных республик севера Южной Америки. Причем напасть  на войска Паэса не рискнул даже признанный победитель испанцев на континенте Симон Боливар — попытавшийся было положить конец независимости своей настоящей Родины с помощью 8 тысяч хорошо вооруженных и опытных колумбийцев.
Да и как было решиться, хм, «Освободителю» на силовое порабощение своей Родины в пользу фантома «великоколумбийской» идеи — если кроме Паэса, символа сопротивления, против этих «прожектов» единым фронтом выступило подавляющее большинство главных военных и гражданских лидеров Венесуэлы, — включая и назначенных несколькими годами раньше лично Боливаром командующих местных военных округов?

«Генерал Бермудес выпустил прокламацию, призывающую Венесуэлу к оружию в борьбе с “деспотом, лживым проповедником республиканских принципов, вдохновителем монархизма, человеком преступных наклонностей и пагубных амбиций”. Генерал Арисменди писал, что Боливар “был тираном Колумбии, неблагодарным сыном Каракаса, человеком с чудовищными целями”. Генерал Мариньо с готовностью присоединился к кампании против Боливара, которого давно считал своим недругом. Он напомнил, что Боливар не утвердил его в должности интенданта Куманы, хотя именно он “знает добродетели, взгляды и частные интересы каждого ее жителя”». 

***

Тем не менее не успело тело то ли «Освободителя», то ли неудавшегося поработителя «Маленькой Венеции» (так в переводе звучит название Венесуэлы) быть предано земле — победители тут же разругались между собой. Не помогли даже  опасения насчет возможного желания Испании взять реванш за поражения начала 20-х годов. Потому как шансы на такой сценарий были все же исчезающе малыми. Не потому, что у испанского монарха не было такого желания — было, конечно же. И на троне Фердинанд Седьмой после разгрома не без помощи внешних сил, той же Франции, своих противников-республиканцев в 1823 году уже вновь воссел в статусе абсолютного монарха. Правда, столь же абсолютным покоем ему насладиться не удалось — ибо вскоре в стране начались уже внутридинастические разборки на предмет того, «кто больше достоин трона». Но тем не менее попытаться замутить «маленькую победоносную войну» (или даже не очень маленькую), чтобы и «канализировать» за океаном энергию привыкших за последние пару десятилетий к войне «горячих испанских идальго», и польстить подданным масштабной победой Его Величество мог бы вполне.  
Но тут ведь, как писали еще древние философы, «нельзя войти в ту же реку» — это ведь не пруд, там вода не стоячая, течет, изменяется. Так же изменилась ситуация и вокруг добившихся независимости испанских колоний. Которые на фоне постепенного ослабления влияния Мадрида все больше попадали под фактический контроль крупных мировых держав — особенно «англосаксонских». Так, в 1823 году американский президент Монро официально обнародовал доктрину имени себя любимого, — в которой постулировался главный принцип «Америка — для американцев». С еще более главнейшим принципом «между строк» — американцев исключительно «северных». 
А потому американский консул в Боготе (и будуший президент США) Генри Гаррисон, которому, по словам советского историка Иосифа Григулевича,  «не нравились ни идея Боливара об Андской конфедерации, ни планы освобождения Кубы и Пуэрто-Рико, ни его таможенная политика, направленная на защиту национальной экономики и преграждавшая гнилой муке и другим завалявшимся американским товарам путь на рынок Колумбии. А теперь этот мулат думает еще поставить во главе республики европейского принца, превратить Колумбию в вотчину Лондона или Парижа и лишить тем самым негоциантов Бостона и Балтимора законных доходов, получаемых ими от торговли с этой страной». К слову сказать, лишь разговорами «звездно-полосатый» консул и пока еще недо-президент не ограничился — организовав против Боливара нехилый такой мятеж под предводительством его бывшего верного соратника генерала Кордобы, с трудом разгромленный действительно верными колумбийскому президенту войсками. 

***

Англичане также не горели особым желанием отпускать под полный контроль своих заокеанских «кузенов» на потенциально богатый рынок, — а потому тоже стремились защитить свои геополитические интересы. Не только путем больше прожектерских (как, впрочем, и большинство остальных у Боливара) идей «позвать на царство принца-варяга», желательно из Лондона. Тамошние политики и торгаши из Сити давно уже «съели собаку» на более реалистичных планах упрочения своего влияния. Тем более эти, хм, «джентльмены» обычно старались «не складывать все яйца в одну корзину». А потому и решили под конец 20-х годов «поставить» еще и на образование в составе Великой  Колумбии нового независимого (и желательно дружественного к ним) государства — Венесуэлы. 

«В апреле 1829 года в Ла-Гуайру прибыл вице-адмирал Флеминг, командующий английским военно-морским флотом на Карибах. В Каракасе состоялись переговоры между Флемингом и Паэсом. Иностранные консулы сообщали своим правительствам о поддержке Англией венесуэльских сепаратистов и обещании Флеминга предоставить Паэсу в случае конфликта с Боготой финансовую помощь в 200 тыс. долларов и поддержку английской эскадры из пяти кораблей, стоявшей на рейде Ла-Гуайры».

Конечно, говорить о том, что пусть даже мощная британская эскадра с опытными и дисциплинированными моряками (включая и подразделения морской пехоты) сыграла сколь-нибудь ключевую роль в обретении Венесуэлой независимости не приходится — этот вопрос решался прежде всего на суше. И численность собравшихся с обеих сторон бойцов для, к счастью, так и не состоявшейся битвы под Маракайбо весной 1830 года, 20 тысяч «штыков» не идет ни в какое сравнение с максимально возможным гипотетическим подкреплением британскими «томми». Но по-любому ставший окончательно независимым в том же году Каракас получил четкий сигнал — в случае чего ему могут оказать поддержку и англичане, и американцы. А уж на фоне их мощи увядающая и распадающаяся Испанская Империя, как говорится, и рядом не стояла. Так чего тогда и опасаться попытки с ее стороны какого-то реванша?! А раз риск возникновения «внешней угрозы» минимален, — чего ж не попытаться упрочить  материальное благополучие себя любимых вместе  с ближайшими соратниками за счет группировок бывших товарищей по национально-освободительной борьбе?

***   

Тем не менее до открытых мятежей и военных столкновений-то дошло не сразу (все-таки годик с небольшим относительной тишины избежавшие колумбийской колонизации венесуэльцы все же получили), — но то, что между «столпами истинной венесуэльской независимости» сразу после этого «пробежала черная кошка» — сомнений нет. Так что хотя Хосе Паэс и был в апреле 1831 года уже официально утвержден Конгрессом полноценным президентом — недовольные продолжали готовить планы его свержения.
Причин этому историки приводят немало. Самые «академичные» из них пытаются свести все  к борьбе двух основных политических партий, возникших еще при жизни Боливара — «традиционалистов» и «реформаторов». Дескать, первые предпочитали видеть Латинскую Америку в целом и Великую Колумбию с Венесуэлой в частности этакой смесью старых порядков с новыми декорациями. Грубо говоря — той же монархией, только уже не испанского короля, а либо лично Боливара с назначенными им преемниками — либо какого-нибудь европейского принца. Плюс прекращение излишнего либеральничанья с никак до конца не освобожденными рабами (это случилось только в середине 50-х годов 19 века), возвращение хороших отношений с католической церковью взамен на ее поддержку (к  чему в конце жизни склонялся и сам Боливар) — ну, и тому подобные моменты.
Реформаторы же теоретически стояли за большую федерализацию свежеосвобожденных испанских колоний, секуляризацию церковных имуществ и влияния — и некоторые другие реформы в классическом либеральной стиле. Почему теоретически? Да хотя бы потому, что попытка классифицировать ведущих политических и военных лидеров что Венесуэлы, что ее соседей по  этим на первый взгляд стройным и четким критериям — это что-то из области «квадратуры круга» — или, например, доказательства «великой теоремы Ферма». Потому как практически каждый из них на протяжении своей карьеры когда более, когда менее успешно пытался применять решения и «консервативного», и «либерального» толка. Причем сие имело даже не обязательно вид некоего «политического флюгерства» — просто  эти люди занимались «риэл политик», ориентируясь наипаче на ее практическую пользу, — менее всего обращая внимания на соответствие оной всевозможным академическим «измам». 

Это  Боливар, начитавшийся в юности с таких же «теоретиков» вроде французских «просветителей», пытался  всю жизнь построить в Испанской Америке некое идеально-утопическое общество — похожее одновременно и на Северо-Американские Соединенные Штаты (кстати, большую часть 19 века эта страна так и называлась  — САСШ, а не как сейчас — США), и на империю Наполеона. Вместо которого под титулом «пожизненного президента» «Освободитель» прогнозируемо видел себя любимого — ну, и назначенных собой  преемников, конечно. А в результате попытки осуществления этой «утопии» к концу жизни столь же прогнозируемо оказался там же, где  и главная героиня известной сказки Пушкина — «у разбитого корыта» распадающегося  на глазах своего детища, Великой Колумбии, — к тому же будучи отправленным на покой ее разочаровавшимися в своем прежнем «вожаке» элитами.
А вот то ли соратники-последователи, то ли соперники второго (после Миранды) лидера Венесуэльской Республики роскоши «натягивать сову на глобус» (пардон — подгонять реальную жизнь к прекраснодушно-отвлеченным теориям) позволить себе не могли. Ибо изначально не имели в «активе» ни асиенд с тысячами рабов, ни медных рудников, ни другого ценного имущества испанского топ-аристократа во многих поколениях, — но начинали свою политическую карьеру в лучшем случае с должностей младших офицеров или незначительных  чиновников. А Хосе Паэс — так вообще в юности подвизался в роли члена сообщества полудиких пастухов-льянеро, — обучаясь премудростям их нелегкого ремесла у некоего Мануэлетте, служившего своему хозяину негра (пардон — «афро-венесуэльца» согласно толерастическим заморочкам западоидной политкрректности). Помимо прочего заставлявшего юного ученика регулярно мыть ему ноги перед сном — и столь же регулярно лупившего его палкой для лучшего восприятия. 
Кстати, слово «катире», часто применявшееся в обращении к Паэсу, — изначально  было отнюдь не чем-то аналогичным почетному титулу «каудильо» (вождь — по сути испанский «фюрер»). Но всего лишь ироничным эпитетом «белобрысый» — больше приличествующим в общении между собой всякой «шпаны». Ведь большая часть льянеро была если не «чистыми» африканцами и индейцами, — то носителями «смешанных кровей», метисами, мулатами и «самбо» (потомки негров и индейцев) — белых. Даже таких обычно смугло-загорелых, как потомки испанцев, среди них было немного. Хотя, конечно, после того как Паэс стал тем, которым стал, — признанным вождем не только воинственных пастухов-«ковбоев», но и большей части населения и элит Венесуэлы, — его юношеская кличка «катире» приобрела уже совсем другой смысл. Став не только уважительным, — но и еще и личным уникальным титулом харизматичного вождя «степной вольницы»… 

***

Так вот — ни Хосе Паэс, ни более мелкие по своему влиянию (но тоже харизматичные — без этого никак) венесуэльские политики в своей деятельности руководствовались лишь прагматизмом, — а не отвлеченными теориями. Поэтому тот же якобы «традиционалист» Паэс хотя и опирался в том числе на действительно консервативные круги венесуэльского общества (включая и те, что в ходе войны за независимость поддерживали испанцев), — но меньше всего желал добиваться реализации «идеи фикс» Боливара, организации «всеамериканского» государства, заодно «растворив» в нем Венесуэлу. Печальный пример «Освободителя», в предсмертных «обращениях к нации» позиционировавшего себя как «колумбиец», но  объявленный на своей настоящей Родине ее врагом, вождя льянерос как-то не вдохновлял. 
С другой стороны, опиравшийся вроде бы на далеких от простого народа власть (и деньги) имущих, этот политик не забывал и о своем, как сказали бы сейчас, «ядерном электорате» — тех самых пастухах. Сделав все, чтобы они по итогам выигранной у Испании войны получили хоть что-то, — а не «дырку от бублика». Подобно большинству остальных ветеранов боливарианской армии ставших жертвой «ваучерных махинаций» по «отъему честными методами» полагающихся им за пролитую кровь земельных ваучеров — руками венесуэльских «Чубайсов 19 века». Так что расплачиваться с ними при демобилизации пришлось… «служебными» лошадьми, коих теперь уже бывшие «служивые» чаще всего сразу же пускали на убой — ведь «льянерос» такая прорва дополнительного лошадиного поголовья была не нужна. Да и денег на ее покупку у «ковбоев» просто не было, — которые нужны были демобилизованным ветеранам здесь и сейчас. В итоге лошадиное поголовье в те годы сократилось в Великой Колумбии более  чем на порядок…
В той же степени можно только ухмыльнуться по поводу последующего позиционирования того же Сантъяго Мариньо и его подельников по последующим антиправительственным мятежам  в качестве «убежденных боливарианцев». Это Мариньо-то, с первых лет своей политической карьеры жестко конфликтовавший с «Освободителем» за  высшую власть, был его «верным последователем»?! Не тогда ли, когда он в годы еще Второй Республики отказался признать на контролируемых им территориях северо-востока Венесуэлы власть наличного президента, — чем не так уж мало поспособствовал поражению и его лично, и «второго издания» боровшейся за независимость своей страны в целом? Или чуть позже, когда мятежный генерал долго отказывался признать верховенство Боливара — пока решение об этом не вынес Конгресс в Ангостуре? Или когда он  же писал цитированные выше пламенные строки с осуждением теперь уже колумбийского президента накануне решающей (пусть и не состоявшейся в реале) битвы под Маракайбо? Право, с тем же успехом мог бы объявить себя «верным ленинцем» какой-нибудь главарь лево-эсеровского мятежа июля 1918 года, — едва не погубившего еще только укрепляющуюся Республику Советов…
Конечно же, все наличные политики Венесуэлы в своей деятельности преследовали лишь личные интересы, — лишь прикрываясь для придания оной приверженностью неким «высоким идеям». Другое дело, что на этот фоне именно интересы Паэса и его сторонников чаще всего шли как минимум не сильно  в разрез с объективными интересами и большинства населения, — и большинства правящих элит, давая им возможность если и не «жировать», но жить достаточно сносно. 

Насколько, конечно, вообще это было возможным в стране, за десятилетия предшествующих войн потерявшей треть населения, — и получившей настоящую «разруху» в экономике. Увы, такая небогатая стабильность не устраивала тех, кто хотел «сорвать банк», — отсюда и многочисленные заговоры, рано или поздно выливающиеся в более или менее кровавые мятежи, а то и полноценные гражданские войны. Но об этом — уже в следующих публикациях…