Когда гипербола перехлёстывает параболу: меж гротеском и прозрением

Обзор новой книги Андрея Бычкова «Наконец-то не конец», должной выйти в июне 2026 г.

Проснулся я, а я — в раю,
при мне — душа одна.
И я из тучки вниз смотрю,
а там давно война. Бродский, 1960

И вот я снова высоко высоко. На небесах. 
И меня снова не видно. Ничего нет. Ночь. Пустота. 
Где я? Кто я? Где свет?.. Где Луна? 
Постепенно становится светло... Бычков, 2026

Есть книги, которые читатель открывает осторожно, как дверь в кабинет начальника: постучал, вошёл, сел на краешек стула, ждёшь, когда тебе объяснят сюжет, мораль и где тут положительный герой. С книгой Андрея Бычкова такой номер не проходит. Здесь дверь открываешь, — а за ней не кабинет, а… сразу паровоз, туалет, зелёный чумазый мужЫк с усами кочегара Рок (хотя и был не человеком, а именно предзнаменованием — роком); античная трагедия, ритуальное совокупление «майтхуна»; бозон Хиггса и литературный автодром, где машинки не просто сталкиваются, а философски давят друг друга под аккомпанемент абсурда.
Книга Бычкова, недавнего лауреата «Премии им. Андрея Белого»-2025 (за книгу рассказов «Голая медь»), — под названием «Наконец-то не конец», — скоро выйдет в Москве в Ibicus Press. На титуле определена как сборник: «романелла, рассказы, пьеса». В аннотации автор назван «мэтром московского литературного авангарда», а сама книга — «целостной интеллектуальной антиутопией», где рассказы, пьеса и романелла образуют один нервный, неровный гротескный механизм. В содержание входят «На пороге», «Майтхуна», «Чингачгук», диджитал-пьеса «Наконец-то не конец», «Леопард» и «Антигона. Романелла в четырех частях». 
Начинается всё рассказом «На пороге» — и уже тут становится ясно: Бычков не собирается подносить читателю тапочки. Главный герой Вэнкси принадлежит к особой дорожной полиции, которая занимается тем, что сбивает «лишних людей», переходящих улицу в неположенных местах. Сначала сие звучит антиутопической гиперболой (или параболой?), потом как социальная сатира, далее — кошмарным анекдотом; а затем — как диагноз эпохе, где бюрократический язык давно научился оправдывать любую жестокость мнемоникой «Порядок». Вэнкси делает карьеру, получает звания, ордена, меняет машины на всё более мощные, а собственно «усатый» рок молчит. То есть молчит — совесть, судьба, — молчит высшая инстанция мироздания, и это, пожалуй, самое страшное. Оттого что когда зло наказано сразу, читатель облегчённо выдыхает: «Ну вот, мир всё-таки исправен». А у Бычкова мир неисправен, неадекватен, и именно посему — узнаваем.
Отдельное удовольствие неистово критического Виссариона — наблюдать, как Страшное у Бычкова постоянно проваливается в Смешное. Не потому, что автору весело от ужаса, а потому, что сам современный ужас давно стал клоунадой с печатями, рейтингами, приказами и техническими характеристиками двигателя. Здесь зло не ходит в чёрном плаще. Оно сидит в крутой тачке, рассуждает о карьерном росте, боится опозориться в туалете и при встрече с роком — есениской судьбинушкой: — ведёт себя почти как проситель в ЖЭКе. Вот это и есть главный комический нерв книги: метафизика у Бычкова не отменяет коммунальности. Рок может быть зелёным, чумазым, с усами, как у заскорузлого кочегара. Судьба может опоздать на поезд. Возмездие — зависнуть из-за каких-нибудь квитанций и принтера. И почему-то веришь: именно так оно всё и устроено. Вообще Бычков — писатель, который подозревает реальность в халтуре. Реальность у него будто бы плохо смонтирована: 

кадры склеены неправильно, 
причинно-следственные связи болтаются, как велосипедная цепь, 
герои проваливаются из одного пространства в другое, 
логика то появляется, то исчезает, как начальник отдела в пятницу после обеда. 

В рассказе «Чингачгук» лес, паровоз, белогвардейцы, грибы, кинотеатр «Иллюзион», любитель целлулоидных женщин Фёдор, внутренний двойник Фабр, внутренний распорядитель абсурдаСтанислав и какие-то почти шаманские сдвиги сознания образуют не сюжет в привычном смысле, а пастернаковский ливень ассоциаций, где мир не рассказывается, а — распадается и заново собирается прямо на глазах. И читатель, бедняга, сначала пытается понять «что происходит», потом — «кто это говорит», потом уже просто держится за поручень. Поручень, очевидно, тоже оказывается метафорой, а потом, эвентуально, гиперболически парадоксальной паровозной трубой.
«Майтхуна» — текст ещё более опасный, параболически вязкий. Тут эротическое, мистическое, бредовое, исповедальное и откровенно жуткое смешиваются в одно тёмное месиво. Рассказчик говорит о ритуальном совокуплении, стоглавой Шакти, пустыне, корабле, монахинях, журавлях, метро, старости, бессмысленности новостей и невозможности проснуться. Это не «сюжет о похоти», скорее — исповедь сознания, пытающегося выдать свою духовную катастрофу за мистический опыт. Очень человеческий приём, между прочим. У нас вообще многие любят: если в жизни бардак — назвать это «инициацией», если душа развалилась — «переходом на новый уровень», если совсем плохо — «тантрическим кризисом». Бычков эту самозваную святость выворачивает наизнанку, причём не без родных русских матерков…

Диджитал-пьеса «Наконец-то не конец» работает как театр, который уже не доверяет театру. Там сцена превращается в экран, экран — в ловушку, герой подвешен, раздут, разоблачён, выставлен на обозрение. Это похоже на нынешнюю культуру зрелищ-перформансов, где человек сначала сам просится в кадр, потом возмущается, что его рассматривают, затем требует уважения к частной жизни, не выключая трансляцию. Бычков по-цейсовски ловит именно эту «эрнстовскую» нервную современность: всё стало видеоформатом, даже метафизический (и не только) позор. Раньше герой падал в бездну. Теперь его красиво снимают сверху, снизу, сбоку, с монтажом и, желательно, с титрами.

Кульминационно книгу венчает «Антигона. Романелла в четырех частях». Уже само слово «романелла» звучит так, будто роман уменьшили, но он обиделся, — став втройне опасней. Здесь древнегреческая трагедия встречается с индуистскими богами, физикой элементарных частиц и телесным гротеском. В аннотации прямо сказано, что «Антигона» соединяет останки древней трагедии, индуистские мотивы и бозон Хиггса в тантрическом вихре, уничтожающем нормативные и нарративные логики. Формулировка, несомненно, такая, что ею можно пугать студентов филфака перед сессией. Но в случае Бычкова она неожиданно точна: автор действительно разрушает не только сюжет, но и саму привычку ждать от текста приличного поведения. 
Главное в книге — не фабула, а способ лицезреть. Оптика. Бычков пишет так, будто язык у него не инструмент, а — живое, хулиганское, склонное к побегу существо. Он не описывает реальность — он запускает в неё словесный вирус. Вирус начинает множиться: паровозы мычат, писсуары сияют, рок курит, комар становится философской категорией, кресло — онтологической проблемой, а обычная фраза вдруг распухает до размеров космогонии. Иногда это блестяще. Иногда утомительно. Иногда хочется сказать: «Андрей, дорогой, сотвори хотя бы один абзац без трансцендентного самосвала?» — Но самосвал уже едет, гружённый антрацитом, майонезом, кварками, обрывками античности и странным отечественным отчаянием.
Юмор здесь не лёгкий, не салонный, не тот, где читатель культурно улыбается и поправляет шарфик. Это юмор катастрофы. Смех возникает от несоответствия: высокое падает в низкое, низкое внезапно оказывается высоким, трагедия поскальзывается на банановой кожуре «Чёрт побери!», точнее: «…чёрт их дери!.. О, как дует и болит, и зовёт правое яйцо на Пасху». А банановая кожура начинает рассуждать о смерти, любви и невозможности исправить мир. Бычков смешон именно там, где страшен. И страшен именно там, где наизворот — смешон.
При этом книга явно не для всех. Любителям аккуратного реализма, где герой утром вышел, днём пережил конфликт, вечером понял нравственный урок, лучше взять что-нибудь поспокойнее — типа Дани Орлова (шутка). Здесь нравственный урок, если и появится, будет в каске, с кривой ухмылкой и, вероятно, на локомотиве. Текст требует терпения, готовности к обсценной лексике, гротеску-шаржу, шварцевскому фарсу, жестоким ролевым образам и резким смысловым скачкам. Да, литература не прогулочная, а скорее — каталептическая: включайте аварийку, держите дистанцию, но не отводите глаз.
И всё же за всей витально-фразеологической лавиной, нарочитой непристойностью, за пародийной тантрой, авангардным дымом и мамлеевским (как же без него) хулиганством проступает крайне тривиальная боль. Мир неисправен. Неспокоен. Человек легко объявляет другого «лишним». Совесть молчит слишком долго. Любовь появляется поздно, нелепо, в крови, неприкрытом отчаянии, — но всё равно остаётся последним аргументом. В финале «На пороге» прямо возникает мысль, что спасти может только Любовь — и после всех фантасмагоричных издевательств данный постулат звучит не сентиментально, а почти как последний огрызок света в разбитом фонаре. 
«Наконец-то не конец» — книга о том, что Армагеддон временного «интерстелларовского» континуума уже случился, но — почему-то продолжается. Закономерный финал логики, гуманизма, крах приличной речи, уютного чтения; уверенности, дескать, литература обязана быть вежливой. Но поскольку сие «не конец», значит где-то ещё есть движение: паровоз пятится назад, рок толкает состав, мертвецы требуют ответа, герой болтается на тросах, Антигона всё ещё не даёт похоронить трагедию окончательно.

И бедный несчастный читатель, «проехавшийся рогами» по замёрзшим пастернаковским дождям, закрыв книгу, может почувствовать себя так, будто побывал не на литературном вечере, а в странном цирке после апокалипсиса. Билетёршей была Шакти, контролёром — бозон Хиггса, в буфете подавали антрацит, а в гардеробе вместо пальто выдавали философскую травму. Зато скучно не было. Тут уж точно — наконец-то не конец: «…эй вы, хирурги, много ли унесёте вы в могилу, зачем работать, резать, учиться, зубрить раны пострадавших? Когда пострадавшие всё равно рано или поздно умрут. Всё ничто, слышите? Но никто не слышал меня, все куда то…»

Коллаж к обзору И.Фунта​

Компендиум некоторых бычковских экзерсисов:

«Дьявольская игра»: непредвзятый диалог с живым классиком русской литературы
Не без юмора... Андрей Бычков: «В неправильности — жизнь!»
In the Wake of Poseidon, или Бессмысленность погони за неизбывным
Блистательная неудача Андрея Бычкова
Интервью с «живым классиком» Андреем Бычковым: «Человек — это прежде всего эротическое существо».