Постигая Андрея Рублёва...

…липовые доски, соединённые между собой с помощью клея и врезных шпонок: сам ли Рублёв готовил доску под «Троицу», определившую культурное сияние давних, трудно поддающихся представлению времён? Разумеется, Рублёв не мог быть таким, каким показан у Тарковского: мечущаяся натура интеллигента-интеллектуала едва ли соответствовала жизни иконописца Рублёва: вероятнее всего — цельного, будто сработанного из единого самородного камня — внутренним своим составом, обычно именуемым душой...

Икона многажды измерена точно, все параметры задокументированы; сухим углем, вероятно, делался набросок, пока расцветало в сознание иконописца «Гостеприимство Авраама», дающее образы, необходимые ему. Эскизный рисунок исполнялся жидкими чернилами из каме́ди (гумми), яичного желтка (куда без образа мирового яйца, мерцающего отдалённо!) и древесного угля; а дальше свободными мазками и широко выполнялся рисунок, окончательная же проработка деталей планировалась на завершающей стадии.

Краски использовались на основе минеральных пигментов: киноварь и лазурит, гематит и охра в сочетании со свинцовыми белилами делали своё дело, расцвечивая легенду. Или — правду: для Рублёва — именно её. Сусальное золото покрывает нимбы ангелов, оно же расцвечивает фон, золотые поля, всё должно переливаться… метафизическим золотом духовного окраса: не представить такое.

Три ангела, стол-престол, голова тельца, дуб Мамврикийский, раскинувший широко вести ветвей, дом, гора, и расположение ангельских фигур таково, что ими образуется круг. Замкнутый. Человеку не вторгнуться в оный.
Многажды толковался сюжет, века тянулись, века пролетели; многажды толковался он, в конце концов приведя к образу Троицы, представленному ангелами, — мол, так показана высшая сущность Божества, и ангелы — только тени непредставимого величия. Средний ли ангел — Бог отец?

…как не представить меру мировосприятия Андрея Рублёва, также ныне восстановить жизнь его, известную по обрывкам, фрагментам, обугливаются тексты всечеловеческого манускрипта… Вероятно, родился в Московском княжестве; рубель — тогдашний инструмент для накатки кож, говорит о происхождение Рублёва из ремесленной семьи.
Постриг — в Андрониковом монастыре; а мирское имя утрачено навсегда. Возможно, он и сам постарался забыть оное. Взглядом великолепного Солоницына смотрит на мир богомаз Андрей: словно приближая невероятное былое к сегодняшнему, слишком секулярному и современному, чтобы понять чувства монаха-иконописца.

Летопись 1405 года раскрывает свои недра, повествуя о том, что Феофаном Греком, Прохором-старцем и чернецом Андреем Рублёвым расписан Благовещенский собор Московского Кремля. Он и ещё упоминается — Андрей, чья манера сложилась под влиянием и на почве традиций художественных княжества Московского; у него появляются помощник и ученики: он руководит работами в Троицком Соборе Троице-Сергиевского монастыря. Потом «Троица» прожигает мир, или облучает его. 
Моровое поветрие забрало его жизнь, в Андрониковом монастыре он успел выполнить свою последнюю, согласно летописям, работу. Меж полем зрелой ржи идёт дорога, превращаясь в сияющую лестницу, поднимается, зажигаясь горними хрусталями.

Росписи Андрея Рублёва в Усенском соборе во Владимире

На Рублёва повлияла атмосфера относительного культурного подъёма тогдашнего времени: во всяком случае, духовную красоту понимал предельно возвышенно, что и проливается светом запредельным с пределов «Троицы»; точно принадлежащая Рублёву фреска «Страшный суд» в Успенском соборе из традиционно грозной и жуткой панорамы обращается праздником: световой небесной справедливости. Он познал её собой, своей сущностью — сущностью, очевидно чрезвычайно высокой: судя по тому, какое воздействие и сегодня способна оказывать «Троица».

​