Антонио Гусман: «великий американец» и такой же коррупционер

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Победа «желтой» (или же либеральной) коалиции над коалицией «голубой» (или консервативной) в 1870 году стала началом нового, почти 30-летнего периода правления либералов в Венесуэле. Правда, как не раз в венесуэльской истории бывало и раньше, это отнюдь не означало наличия «знака равенства» между пресловутым «правлением либералов» — и просто «либеральным правлением»...

Под которым обычно подразумевается «триумф демократии» — и ее «свобод», в частности — слова, собраний, партийной деятельности и прочего. Правда, «на поводке» разной заметности и разной длины у тех или иных групп влияния, обычно связанных с крупным бизнесом (простым труженикам дай Бог у них на хлеб насущный заработать, а не политикой заниматься), — но тем не менее. Однако последние 3 десятилетия 19 века подобными «излишествами» со стороны правивших там вроде бы либералов как-то не отличались. Даже в чисто формальных вещах — вроде конституционных норм. В качестве наглядной иллюстрации на сей счет можно привести следующую очень любопытную детальку…
Принятая в 1858 году Конституция от ставшего президентом генерала Хулиана Кастро впервые в венесуэльской истории предоставила гражданам всеобщее (ну почти — женщин к избирательным урнам не допускали, но имущественный и образовательный цензы упразднили) избирательное право — в условиях тайного голосования! В том числе — и на прямых выборах президента, которые доселе проходили в два этапа, чем-то напоминая американскую практику, когда народ голосует лишь за «выборшиков» соответствующих коллегий, а те уже выбирают главу государства. А вот такие все «прогрессивные» и «демократичные» либералы-федералисты после своей победы в противостоянии с «централистами» (правда, не сразу — спустя полтора десятилетия, — в 1874 году) протащили в новый Основной закон пункт об… открытом голосовании! Когда избирателю надо было не только расписываться в ведомости на избирательном участке за получение бюллетеня, — но и ставить подпись на самом бюллетене, делая его «именным». 
Надо ли объяснять, как в таких условиях голосовали большинство не самого политически решительного населения? Особенно если у местного «каудильо» и его многочисленных бандитов (сорри, «служащих за деньги этого «атамана» членов местного ополчения) имелось четкое мнение на то, кто именно должен был стать кандидатом в депутаты, сенаторы и президенты от данной территории… Вон, братья Монагасы на протяжении десятка лет своей диктатуры 1848—58 годов даже в условиях тайного голосования умудрялись продлевать свои полномочия без сучка и задоринки — сместить их получилось лишь благодаря военному заговору. Ну, а режим вождя венесуэльских, хм, либералов Антонио Гусмана Бланко, благодаря в том числе вышеописанному «ноу-хау» открытого голосования благополучно (за исключением отдельных коротких перерывов) продержался около четверти века. Куда там «консерватору» Паэсу и его соратнику Сублетте — с их всего лишь 17 годами правления с подчеркнуто уважительным отношением не только к «букве», но и духу Конституции…

***

С другой стороны, а чего еще кроме слегка завуалированной диктатуры можно было ожидать от политика, больше всего любившего позировать для своих портретов и статуй, пеших и конных(!) именно в роскошном генеральском мундире? Справедливости ради стоит отметить, что мундир он этот надел не только «по должности», став президентом, — но доказав право на его ношение успешным руководством крупными военными операциям повстанческой «желтой» армии. Крупными по венесуэльским меркам, конечно, — в тех же США, где в ходе Гражданской войны 1861—65 годов воевало друг с другом раз этак в сто больше бойцов, чем в Венесуэле за всю их «Федеральную» и последующие гражданские войны, стычки на севере южноамериканского континента сошли бы максимум за «бои местного значения».
Но в любом случае, «либерал» в генеральском мундире — это в сущности «оксюморон», сочетание несочетаемого. Потому как основа любой армии — жесткая дисциплина и единоначалие. А «свобода и демократия» образца таковой, например, при «министре-председателе» Керенском, когда «солдатские комитеты» выбирали командиров частей и решали голосованием, стоит ли начинать атаку, — это путь в никуда, точнее, — к полному развалу вооруженных формирований как организованной и эффективной военной силы.
Впрочем, и консерваторы, и либералы в Венесуэле уже давненько отличались друг от друга разве что фамилиями ведущих политиков их партий, — но никак не применяемыми методами для достижения главной цели — власти, желательно как можно более неограниченной. Так что политика нового президента и якобы либерала Антонио Гусмана особого шока у большинства венесуэльцев не вызвала. Даже отчасти наоборот — поскольку народ в большинстве своем уже ну очень сильно исстрадался от грызни крупных и мелких каудильо (вождей — фюреров по-испански), совсем недавно, в ходе Федеральной войны 1859—63 годов закончившейся потерей доброй шестой части населения. Посему то, как сеньор Гусман первые три года своей президентской власти с помощью подчиненной ему армии (то есть тех же повстанцев, надевших уже мундиры правительственных войск) «наводил порядок» в отношении тех, кто его власти сопротивлялся, явно встретило понимание среди, минимум, местных обывателей.

***

Но не зря популярная пословица гласит, что «бесплатный сыр бывает только в мышеловке». Ценой подавления не просто открытых мятежей новому режиму, но даже потенциальной возможности создания влиятельной легальной оппозиции среди политически активных групп граждан стало установление в стране фактической диктатуры. Даже не столько правящей либеральной партии — сколько именно ее лидера, вышеупомянутого Антонио Гусмана. В период своего правления позволявший себе то, что не позволяли себе большинство даже самых авторитарных монархов прошлого. Например, уже упоминавшуюся выше установку конных и пеших статуй себя любимого на улицах и площадях крупных, и не очень, венесуэльских городов. 
Конечно, образы «первого лица» страны обычно широко используются и в демократических государствах, символизируя то, что администраторы более низких уровней действуют от его имени. Но для этого обычно хватает и банальных портретов в кабинетах чиновников разного ранга. А вот статуи — живых, а не уже усопших императоров — это традиция Древнего Рима, впрочем, перешедшая и в Византийскую империю. И тесно связана с вполне себе действующим «культом» наличного венценосца — наряду с почитанием богов местного пантеона образца Юпитера или там Марса. С соответствующими последствиями для тех, кто не желал воздавать божественные почести таким что «живым», что воображаемым «богам». 
Правда, римские императоры, кажись, хоть наличные провинции империи в свою честь не переименовывали — хотя и могли назвать своим именем какой-нибудь крупный город, обычно в недавно завоеванных землях. А вот сеньор Гусман в этом смысле не мелочился, — «обозвав» в свою честь целый венесуэльский штат! Ну, вроде бы не просто так, — а в ходе инициированной им административно-территориальной реформы, когда из прежних 23 штатов на карте осталось меньше десятка, — но все-таки.
Кстати, очень показательная сама по себе деталь, — где именно, хм, имел в виду венесуэльский «федерализм» его вроде бы самый известный защитник и проводник. Который был одним из ведущих военачальников как раз «федералистов», выступавших за максимальную децентрализацию страны в своей «Федеральной войне», развязанной ими против правительства консерваторов. И после своей победы гордо провозгласивших Венесуэлу в Конституции 1864 года «союзом независимых государств» — то есть «Соединенными Штатами», только венесуэльскими. 
Но можно ли представить ситуацию, когда в США на уровне Вашингтона в одночасье проводится реформа, в ходе которой из наличных 50 штатов остается два десятка с хвостиком, большинство — с новыми названиями, да еще один из них начинает носить имя действующего президента? Кажись, такой сюжет сложно найти даже в самой забористой фантастике — не только американских, но даже и зарубежных авторов. А вот в Венесуэле границы вроде бы «независимых» (и «свободно объединившихся» после Федеральной войны) штатов перекраивались вроде бы защитниками этого самого федерализма в годы их правления минимум дважды… 

***

А еще Антонио Гусмана в его неудержимой «мании величия» роднит с самыми славолюбивыми монархами прошлого редкая даже среди них попытка провозгласить себя… главой церкви! Подавляющее большинство-то венесуэльцев — католики, у которых верховный духовный лидер — Папа Римский. Но масон с 1854 года, ставший главой государства, не хотел делить не только светскую, но и духовную власть ни с кем. Первоначально, правда, попытался договориться вроде бы по-хорошему. Ну, то есть предложив Папе вроде бы «почетную» капитуляцию — так, чтобы местный архиепископ, ставленник Рима, подчинялся в большинстве вопросов исключительно сеньору Антонио. Что, в общем-то, в те времена было уже не самым редким явлением и в ряде других стран с преобладанием католицизма. Не исключая и Венесуэлу, — где действительно сильные лидеры образца неоднократно становившегося президентом Хосе Паэса рано или поздно договаривались с Римом на этот счет. 
Но Гусману слишком долгие переговоры претили, — а потому он просто начал откровенно антицерковную кампанию. Не против самой веры, правда, — но против церковных структур. Позакрывал духовные семинарии и многие монастыри, секуляризировал (попросту отобрал) церковные же земли, отменил церковную регистрацию браков, создав ЗАГСы. И наконец, всерьез начал готовиться к отделению венесуэльской церкви от Римской Курии — по образцу сценария, проведенного в Англии в 16 веке Генрихом Восьмым, — с образованием Англиканской церкви: с собой любимым в качестве ее главы. Пусть и с наличием «заместителя по церковным делам» архиепископа Кентерберийского. 
Собственно, эта угроза устроить фактически организованную «сверху» «протестантскую революцию» по английскому образцу в прежде безраздельной вотчине Католической и сподвигла наконец Папу Римского Пия Девятого согласиться с предложением венесуэльского «Генриха Восьмого» на «двойную инвеституру» — то есть назначение главой местной церкви кандидатуры, предложенной в Каракасе. Да, в общем, а что Папе еще оставалось — если после бурных событий в Италии в середине 19 века, победы Гарибальди и других радикальных политических перемен власть Римской Курии ограничилась лишь довольно скромной территорией Ватикана, — что зафиксировал Первый Ватиканский Собор, решения которого часто так и называют — «философией осажденной крепости». 
После принятия своего ультиматума Гусман малость «сдал назад», — смягчив свои антицерковные санкции. Возможно, в том числе и потому, что будучи неглупым человеком, понимал, что его сограждане, особенно не принадлежащие к образованным и слабоверующим элитам, могут повести себя отнюдь не так лояльно к инициативе своего «некоронованного монарха».

И устроить ему небольшой такой мятеж, — рискующий в случае удачи превратиться в очередную успешную революцию. Особенно если бы протест оседлали противники либералов, — ныне находящиеся в роли бессильной оппозиции консерваторы. Впрочем, регистрация браков, разрешение разводов и оставление большей части конфискованных у Церкви земель так и осталось в силе...

​