Гомес: «демократический цезарь» и «необходимый жандарм» на службе США

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

В предыдущей части мы мельком касались темы откровенной симпатии режима Гомеса к Германии в Первую мировую войну, несколько нервировавших Вашингтон. Почему же США не приняли жестких мер для свержения вроде бы не совсем дружественной власти Венесуэлы? Причин тут, как видится, несколько...

Первая, чисто техническая, — переворот декабря 1908 года, устроенный Гомесом с целью смещения официального главы государства Сиприано Кастро, уехавшего на лечение в Европу, был как минимум поддержан (если вообще изначально не полностью режиссирован) американцами. Так что спустя считанные дни после успеха путча в Венесуэлу был послан представительный десант во главе со спецпредставителем госсекретаря — в сопровождении трех мощных крейсеров «звездно-полосатого» флота. Не исключено что первоначально готовившихся для использования по прямому военному назначению. Ведь президент Теодор Рузвельт, взбешенный фактическим объявлением крупной американской компании «Нью-Йорк и Бермудес» нежелательной в Венесуэле при правлении Кастро, ранее даже было официально обратился к Конгрессу за разрешением начать против непокорной латиноамериканской страны полноценную войну! Но, как видится, в конечном счете предпочел решить вопрос, что называется, «малой кровью» — причем как раз драгоценной американской крови в ходе переворота не было пролито ни капли!
В этой связи малопонятным дипломатическим анекдотом выглядит отсутствие восстановления официальных дипотношений между Вашингтоном и Каракасом, разорванных при Кастро, вплоть до 1913 года. В самом деле, молниеносно признать путчиста, захватившего власть в чужой стране, президентом, и при этом целых 4 года не открывать в этой стране посольство — это надо уметь! С другой стороны, американцы в большинстве случаев вели себя в международной политике предельно прагматически — в духе остроты из известного анекдота: «Так вам “шашечки” — или чтобы ездить?». А потому меньше всего обращали внимание на второстепенные ритуалы, многим кажущиеся кардинально важными в пользу достижения максимальной реальной выгоды.

***

Между тем с последней — после захвата власти в Венесуэле Хуаном Гомесом — для США почти все стало в полном ажуре. Собственно, не только даже для них — для большинства прежних, хм, международных инвесторов, крупного капитала из Европы тоже, — но «дядюшка Сэм», конечно же, получил право «снимать главные сливки». И смещение Гомесом Сиприано Кастро далеко выходило за рамки обычного «дворцового переворота». Да, формально в ходе него одна часть верхушки «революционеров реставрации», упразднивших в конце 19 века власть тридцатилетней диктатуры Гусмана Бланко и его соратников-«гусманистов», теперь во главе с вице-президентом Гомесом взяла верх над соратниками Кастро. Причем и победители, и побежденные были выходцами из одного и того же «Андского клана», несмотря на эту свару, успешно и непрерывно правившего страной вплоть до окончания Второй мировой войны. 
Вот только о пресловутых «революционных идеалах» после декабря 1908 года если и продолжали говорить — то больше лишь чисто теоретически и по инерции. Подобно тому, как в революционной Франции после прихода к власти Наполеона, — вернувшего к жизни многие атрибуты и действующих лиц прежней, вроде бы навсегда ушедшей, королевской эпохи. В этом смысле особенно знаковой может показаться фигура «дважды министра» времен Гомеса — Игнасио Андраде. 
Даже не только тем, что сей государственный муж поочередно владел вроде бы не совсем похожими «портфелями»: в 1914—17 — министра иностранных дел, а следующее пятилетие — уже дел внутренних. Куда пикантнее то, что сеньор Андраде был как раз тем политиком, которого летом-осенью 1899 года тот же Гомес в качестве ближайшего помощника своего тогдашнего шефа Кастро энергично свергал… с поста президента Венесуэлы! Куда тот был «протащен» всеми правдами и неправдами с подачи «теневого короля» наличной политической системы Гусмана Бланко и его ставленника генерал-президента Хоакина Креспо.
Оно-то, конечно, во Франции, после свержения Наполеона Третьего, — после поражения от пруссаков новым лидером уже по версии республиканцев (причем вполне себе демократическим путем!) — тоже стал убежденный монархист и многократный премьер при предшествующих монархах Тьер. Но все же представить ситуацию, когда бы Наполеон Первый — и самый известный — пригласил бы в свое правительство на ключевые посты свергнутого короля Людовика Шестнадцатого (если б тому удалось избежать гильотины конечно) как-то сложновато. Или там Оливер Кромвель — после победы над королем Карлом Стюартом и назначения себя любимого «лордом-протектором» тем же некоронованным королем, — вместо того чтобы срубить венценосную головушку конкурента на плахе, как это и произошло в реальной истории, пригласил бы его заведовать своим Форин Офисом. 
А вот Андраде вернуться к большой политике вполне себе удалось. Думается, отнюдь не только потому, что он был таким уж незаменимым специалистом — да еще в не так уж похожих дипломатической и полицейской сферах, — при желании подходящие кандидатуры нашлись бы в «кадровом резерве» Гомеса очень быстро. Но в том-то и дело, что назначение последнего президента эпохи милого все тем же «зарубежным инвесторам» «гусманизма», при которой Венесуэлу опутали плотные сети зарубежных корпораций, стало важнейшим сигналом в адрес последних: «Возвращайтесь, для вас снова будет включен режим наибольшего благоприятствования!». Причем не только чисто в дипломатической сфере, — но и внутренней политике тоже, включая столь деликатные моменты, как защита иностранной собственности от возможного криминала, помощь в подавлении рабочих стачек и т.д. 

***

Удивительно ли, что при таком раскладе в Вашингтоне не слишком заморачивались некоторой (впрочем, больше показной) прогерманской «фрондой» своего фактического наместника на севере Южной Америки? Потому что на фронду более серьезную, с вступлением Венесуэлы в войну на стороне Германии и ее союзников, у Гомеса точно бы не хватило не только решимости, — но и экономических ресурсов. Ибо в таком случае ему пришлось бы «обрубать» все с немалым трудом восстановленные связи с американским и европейским бизнесом стран Антанты. В то время как на фоне сохранившихся в реале умеренно дружественных отношений — на фоне формального нейтралитета — венесуэльский экспорт в годы Первой мировой вырос на 130 % — то есть в 2,3 раза! Притом что даже победители Германии из Лондона и Парижа после окончания войны могли утешаться разве что «розовыми мечтами» о будущих контрибуциях от Берлина, — а пока напряженно думать, где же найти денег в своих полуразрушенных экономиках для уплаты долгов тем же США за военные поставки. 
К тому же в прогерманских симпатиях «гомесистов» американцы и их европейские союзники видели немалую пользу для себя лично. В конце концов, после 8-летнего правления Сиприано Кастро, — сломавшего все официальные и теневые схемы предшествующей тридцатилетней эпохи «гусманизма» и поставившего иностранные компании в Венесуэле на грань выживания: — иностранцам хотелось от нового режима одного. Возврата прежних традиций (пусть и с новыми местными бенефициарами) — и стабильности политического режима.
Но последнее для страны с ее столетней традицией гражданских войн, прерывающихся лишь в периоды сильной или откровенно диктаторской власти, осуществление этой «хотелки» как раз и возможно было лишь при взятии на вооружение указанной «жесткой» модели и режимом Гомеса. Надо ли доказывать, что хоть европейские, хоть американская модель формальной демократии и многопартийной системы, взятые в Каракасе в качестве образца, служили бы для вышеозначенных целей намного менее эффективно, чем модель германская?
Да, тогда еще не Третьего, а всего лишь Второго рейха, кайзеровской империи, — но тоже с акцентом на «орднунг» любой ценой, даже отказа от формально-демократических принципов. Ведь власть кайзера Вильгельма вплоть до того, как он отдал свою шпагу бельгийскому пограничнику, запросив политического убежища от начавшейся в ноябре 1918 года в Германии революции, была практически абсолютной. Парламент играл там роль сродни Государственной Думе в Российской империи — то есть больше декоративно-совещательную, нежели реально влияющую на политику правительства.
Впрочем, как раз в плане орднунга даже не старомодно-кайзеровского, а вполне себе образца пока лишь нарождающегося евро-фашизма, Хоакин Гомес сотоварищи даже «дали фору» своим европейским «братьям по духу». Установив с 1913 года под предлогом необходимости мобилизации всех сил для отражения более чем гипотетической угрозы вторжения Сиприано Кастро для возвращения себя власти, — и прочих жаждущих оную персонажей, — откровенную диктатуру. Откровенную настолько, — что сам Гомес на протяжении целых 7 лет, будучи формально избран президентом в 1914 году, даже не захотел заморачиваться официальным вступлением в должность, — продолжая оставаться лишь верховным главнокомандующим. Ну, и реальным «верховным правителем», конечно, — при формальном зицпрезиденте Викторино Маркесе Бустильосе. Чем-то напоминая ироническую «пирамиду власти» из известной советской сказки «Королевство кривых зеркал», — где в сказочном королевстве одновременно присутствовали «просто главный министр» — и министр «наиглавнейший».

***

Впрочем, политику эти главные «разных сортов» вели отнюдь не сказочно-благостную. Лишение населения права владеть оружием за исключением ножей-мачете (без которых в зарослях джунглей просто не пройти) и охотничьих ружей — это только «верхушка айсберга». Куда более системным и показательным было лишение 90 % того же населения избирательного права — с оставлением его лишь для грамотной части, оставшихся 10 %. Что было возвратом к ситуации до принятия Конституции аж 1858 года, — отменившей образовательный ценз и тем самым внедрившей почти всеобщее избирательное право. 
С другой стороны, «гомесисты», наверное, подумали: а зачем согражданам это всеобщее избирательное право вообще? Если с 1915 года в стране официально была разрешена всего одна (она же — правящая) партия «Кауса де ла реабилитасьон насьональ» — то бишь «Дело национального восстановления». Явный реверанс к «бренду» «революции либерального восстановления», под знаменами которой под конец 19 века шел к власти, — пусть тогда еще на вторых ролях, — сам Гомес. При этом, конечно, предмет того, что именно его соратники полутора десятилетиями спустя собирались «восстанавливать», свои декларативные лозунги — или компрадорскую суть свергнутого ими поначалу режима «желтых либералов» — благоразумно не конкретизировался.
Зато «пиплам» дали новую, заманчиво звучащую «семантическую обертку» установленной диктатуры, — «Демократический цезаризм»! Автор термина — Лауреано Вальенилья Ланс, — ставший в 1915 г. постредактором газеты «Эль нуэво диарио»: официального органа правящей партии. Сама же книга под вышеприведенным названием была издана в 1919 году. К слову сказать, вопреки нередко звучащим в испаноязычной историографии уничижительным ярлыкам, ничего сугубо фашистского, вроде идей гитлеровской «Майн Кампф»^* (^*запрещена в РФ), в этой книге нет. 
Тем более что писал ее все же не венский художник и ефрейтор кайзеровской армии в Первую мировую, — а действительно не самый заурядный интеллектуал с университетским образованием и «именем» среди даже европейской философской мысли, достаточно профессиональный социолог. Пусть в ходе своего исследования изрядно «оттоптавшийся» по немалому числу «священных коров» не только венесуэльской, но и латиноамериканской политической мифологии в целом. Вроде тезиса о том, что жители континента «в едином строю поднялись на борьбу против испанского колониального владычества — и победили в трудной борьбе угнетателей, обретя долгожданную свободу». 
Вальенилья же имел смелость открыто заявить, что пресловутая «война за независимость» была в первую очередь гражданской войной между местной верхушкой, креольской аристократией-мантуанцами с их клиентелой, «жителями равнин», — теми же пастухами-льянерос, рядом других угнетаемых, креолами социальных и расовых групп: — лишь использовавшихся в том числе и Испанией. 
Ну, а главный вывод, сделанный ученым, — «общество не созрело к демократии европейского образца», а потому нуждается в «демократическом цезаризме» («необходимом жандарме») — можно сравнить разве что с иронической остротой насчет «открытия Америки» или «изобретения велосипеда». Поскольку данный тезис постоянно продвигался еще Симоном Боливаром в его стремлении к введению института «пожизненного президентства» — и был радостно подхвачен многими поколениями его преемников, независимо от их формально консервативных или либеральных убеждений. А свержение любого действительно сильного политика-диктатора рано или поздно приводило к более или менее длительной и кровопролитной борьбе за власть в форме гражданских войн — с установлением уже новой диктатуры. 

***

Так что ничего действительно абсолютно нового и оригинального в теории «демократического цезаризма» Лауреано Вальенилья не постулировал, — лишь цинично назвав общеизвестные вещи своими именами, — и облек свои выводы в форму популярной тогда в Европе философии позитивизма. Хотя, конечно, эта деятельность немалым образом помогала «ретушировать» неприглядный для формальных «демократов» Европы и США диктаторский имидж режима Гомеса. На что, впрочем, был встречный и очень изрядный запрос со стороны самих этих, хм, «демократов», — реально заинтересованных лишь в сверхприбылях от разработки венесуэльских недр — и чтобы этому не мешали всякие там местные «правдоискатели».
Примечательный факт — официальный запрет коммунистических идей и организаций был протащен в венесуэльскую Конституцию в 1909 году! Когда еще сам Гомес играл в демократа, — выпуская из тюрем узников режима своего свергнутого предшественника. И вряд ли представляя: а что же из себя представляют эти самые коммунисты? Ведь даже Компартия Венесуэлы (и то в виде лишь считанных ячеек с минимальным количеством членов) была создана лишь через 21 год — в 1931 году. 
Но вот «зарубежные партнеры» о «коммунистической угрозе» для «владельцев заводов, газет, пароходов» знали не понаслышке. И вполне могли, хм, настоятельно посоветовать, — конечно, самому демократическому президенту самой демократической и независимой страны: — начать проводить антикоммунистическую политику, так сказать, превентивно. Закрыв глаза на фактическое создание в Венесуэле «лайт-версии» фашизма — под внешней замечательным девизом «Единство, мир и труд». Пусть и образца, конечно, не будущей гитлеровской Германии или даже Италии Муссолини, — но чего-то помягче вроде Австрии и Португалии. Недемократично? Да, конечно! Зато — эффективно в плане защиты иностранного капитала и его сверхприбылей. А ничего иного ему и его политической надстройке в виде всяких там парламентов и президентов, в общем, от Венесуэлы и не было нужно. В духе известного выражения Теодора Рузвельта о диктаторе Сомоса: «Сомоса, конечно, сукин сын, — но он наш сукин сын».

Ну, а о Гомесе тот же Рузвельт (и его преемники), а также их европейские коллеги из типа «демократических стран» могли бы сказать (если действительно не говорили в реальности): «Он, конечно, не совсем наш сукин сын, — но лучше уж так, чем иметь на его месте совсем не нашего “сукина сына”». Потому то «гомесизм» и благополучно продержался даже в своей особо диктаторской форме почти 3 десятилетия — так и не вызвав со стороны США никаких сколь-нибудь серьезных попыток не то что свержения, но хотя бы легкой «обучающей» (точнее — «направляющей на пусть истинный») дестабилизации. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

​