Советский капитан Яков Драбкин и его корабль в Уругвае 1947-го
Советский капитан Яков Драбкин и его корабль в Уругвае 1947-го
ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ
«28 марта. Забастовка продолжается, пассажиры уехали с судна в Буэнос-Айрес».
Порт Монтевидео был полностью парализован забастовкой грузчиков...
Несмотря на то, главный бухгалтер торговой миссии СССР Павел Васильевич Патраков и его супруга Фаина Ивановна смогли сойти на берег. Капитан Драбкин свою задачу по их безопасной доставке через Атлантику выполнил на отлично. Фраза «уехали с судна в Буэнос-Айрес» указывает на использование местного регулярного сообщения. Монтевидео (Уругвай) и Буэнос-Айрес (Аргентина) находятся друг напротив друга на разных берегах гигантского устья реки Ла-Плата. Расстояние между ними по воде составляет всего около 200 километров (около 110 морских миль). Пассажиры скорее всего пересели на местный пассажирский речной паром или отправились в столицу Аргентины на автомобиле/поезде в обход залива. В этот же день или на следующее утро главный бухгалтер уже смог приступить к разворачиванию финансовых дел новой советской миссии в Аргентине.
Для самого Якова Драбкина ситуация становилась все более критической. Пассажиры покинули борт, дипломатические обязательства выполнены, но главный коммерческий вопрос остался нерешенным: «Забастовка продолжается». Судно, доверху набитое 8 577 тоннами американского угля, продолжало бессмысленно стоять на двух якорях на рейде Монтевидео. Время шло, Амторг нес убытки, а экипажу оставалось только ждать исхода противостояния уругвайских профсоюзов с портовыми властями.
«29 марта. Согласовал с консулом посещение клуба им. Горького командой по приглашению клуба. Вечером принял актив клуба и доктора Señara, лечащего состав миссии, вместе с ними выезжал на берег. Забастовка продолжается. Сдал в пошивку костюм».
Эта запись проливает свет на удивительный пласт советско-латиноамериканской истории. Капитан в условиях затянувшейся забастовки разворачивает активную культурную и общественную деятельность на берегу, которая координируется на самом высоком уровне. Упомянутый «клуб им. Горького» — знаменитое славянское культурно-просветительское общество в Уругвае. В 1940—1950-е годы в Южной Америке (особенно в Уругвае и Аргентине) существовала огромная диаспора выходцев из Российской империи и СССР — так называемая «прогрессивная эмиграция». Многие из них искренне поддерживали СССР после победы в Великой Отечественной войне. Центром их общественной жизни были подобные клубы, где работали библиотеки советских книг, кружки, шли советские фильмы. Приход советского корабля для членов клуба им. Горького был почти национальным праздником. Капитан согласовывает визит команды с консулом Кротовым, так как любые контакты советских моряков за границей жестко регламентировались, чтобы избежать провокаций со стороны американских или местных спецслужб в условиях только что начавшейся Холодной войны.
Капитан принимает на борту актив клуба и доктора Сеньяра (Señara). Тот факт, что иностранный врач лечит состав советской дипломатической миссии, говорит о высоком уровне доверия к нему. Короткая фраза «Сдал в пошивку костюм» — великолепный штрих к портрету советского капитана загранплавания. В 1940-е годы Уругвай славился своим текстилем, высококачественной шерстью и первоклассными ателье, где одежда шилась по индивидуальным меркам по вполне доступным ценам. Советский капитан, представляющий великую державу на международных приемах, обязан был выглядеть безупречно. Пользуясь вынужденным простоем из-за забастовки, он решает заказать себе качественный гражданский костюм у местного портного. Судно продолжает неподвижно стоять на рейде Монтевидео, но капитан не дает команде падать духом, интегрируя экипаж в культурную жизнь советской диаспоры Уругвая.
«30 марта. Забастовка продолжается».
Эта лаконичная запись отражает начало затяжного психологического испытания для капитана и экипажа. Период активных визитов, дипломатических приемов и экскурсий на берег сменился томительным и однообразным ожиданием, когда портовые будни полностью замерли. Каждые сутки простоя тяжело груженного судна на рейде Монтевидео приносили огромные убытки фрахтователям и требовали от капитана Драбкина безупречного ведения документации. Ему приходилось ежедневно фиксировать статус забастовки в судовом журнале, чтобы у советского пароходства и «Амторга» были юридические основания для покрытия расходов за счет уругвайской или американской стороны. Судно продолжало раскачиваться на двух якорях внутри гавани. В устье реки Ла-Плата погода бывает крайне коварной — этот регион известен своими внезапными и яростными штормами (так называемыми памперо), которые налетают с пампасов. На борту постепенно таяли запасы пресной воды и свежей провизии, принятые еще в США. В условиях парализованного порта организация снабжения судна на рейде становилась отдельной сложной задачей.
Запись от 30 марта наглядно демонстрирует, что заграничный рейс советского моряка — это не только романтика дальних стран, но и долгие дни рутины, неопределенности и жесткой дисциплины посреди бастующего иностранного порта.
«1 апреля. Забрать фотопленки и карточки. Вечером советская колония приедет в гости».
Эта апрельская запись открывает очень теплую человеческую страницу заграничного похода. Первое апреля для экипажа капитана Драбкина стало днем подготовки к большому и радостному событию — приему соотечественников на борту советского корабля. «Забрать фотопленки и карточки». Эта деталь раскрывает, чем занимался капитан и экипаж в предыдущие дни, когда забастовка парализовала порт. Во время экскурсий по Монтевидео, визитов в дипломатическую миссию и встреч в клубе имени Горького моряки активно фотографировались. В 1947 году проявка черно-белой фотопленки и печать бумажных карточек (фотографий) в местном городском фотоателье занимали несколько дней. Капитан лично контролирует этот процесс, чтобы забрать готовые снимки, которые станут бесценной памятью об Уругвае для всего экипажа. Назначенный визит — важнейшее событие. «Советская колония» в Монтевидео состояла из дипломатов, сотрудников Торгпредства, работников Амторга и членов их семей с детьми. Для этих людей, живущих за тысячи километров от родины в условиях начинающейся Холодной войны, советский сухогруз был не просто коммерческим транспортом, а кусочком родной земли. Приезд гостей кардинально менял суровый быт стоящего на рейде угольщика. Экипажу предстояло навести идеальный порядок, подготовить кают-компанию и палубу. Капитан Драбкин выступал в роли гостеприимного хозяина. Наверняка планировалось праздничное застолье (насколько позволяли судовые запасы), прослушивание советских пластинок, задушевные разговоры о доме и, возможно, повторный показ того самого фильма («Кортик» или другой ленты), который так бережно хранили на борту.
Пока уругвайские докеры продолжали бастовать, советские люди в Монтевидео создали свой закрытый, поддерживающий их мир, превратив вынужденный простой корабля в настоящий культурный мост.
«2 апреля. 1-я примерка костюма».
Эта короткая запись возвращает нас к сугубо житейским, но очень колоритным будням капитана за границей. Несмотря на забастовку портовиков и масштабные гостиные приемы накануне, жизнь идет своим чередом, капитан отправляется на берег на первую примерку своего нового костюма.В середине XX века пошив мужского костюма у хорошего уругвайского портного был настоящим ритуалом. На первой примерке мастер оценивал, как ткань (скорее всего, плотная качественная шерсть) ложится по фигуре. Костюм в этот момент представлял собой лишь «сметку» — куски ткани, наживленные белыми нитками, без подкладки, рукавов и карманов. Портной мелом делал отметки прямо на ткани, подгоняя силуэт под атлетическую фигуру морского капитана. Для советского человека покупка заграничного костюма индпошива была важнейшим событием. В СССР 1947 года (период тяжелого послевоенного восстановления и дефицита) качественная гражданская одежда ценилась чрезвычайно высоко. Яков Маркович шил этот костюм не просто для форса — это была его «представительская броня» для будущих официальных дипломатических приемов и выходов в свет.
«4 апреля. Сейдер с Григорием, М.Я. и доком».
Капитан Яков Маркович Драбкин действительно был евреем, и 4 апреля 1947 года капитан зафиксировал празднование Сеедера (Пасхальной трапезы) прямо в Монтевидео. В 1947 году первый вечер праздника Песах (15 нисана по еврейскому календарю) приходился как раз на вечер 4 апреля. То, что Драбкин пишет об этом 4 апреля, идеально совпадает с астрономическим календарем.
В условиях советской действительности 1947 года (когда в СССР уже постепенно поднималась волна скрытого государственного антисемитизма) открыто праздновать религиозные праздники, будучи номенклатурным советским капитаном загранплавания, было огромным риском. Поэтому Седер был закрытым, сугубо доверительным событием. Расшифруем компанию, которая собралась за праздничным столом:
«Док»: Это тот самый доктор Сеньяра (Señara), лечащий врач советской миссии, который приходил на борт судна 29 марта. Судя по фамилии и участию в Седере, он скорее всего был представителем местной уругвайской еврейской общины (в Монтевидео она была очень крупной и влиятельной). Именно он мог пригласить советских соотечественников к себе домой или организовать традиционные продукты.
«М.Я.»: С огромной долей вероятности это близкий человек из дипломатической миссии.
«Григорий»: Один из доверенных членов экипажа или сотрудник торгпредства.
Седер Песах — это не просто ужин, а строго регламентированная ритуальная трапеза, где читают Пасхальную Агаду (историю исхода евреев из Египта), пьют четыре бокала вина и едят мацу (пресный хлеб). Для советского капитана Драбкина, выросшего в СССР, этот вечер имел глубокий символический смысл: запись делает дневник капитана Драбкина не просто логистическим отчетом, а глубоким человеческим документом, показывающим тайную духовную жизнь советского человека эпохи позднего сталинизма.***
«10 апреля. Вечером у Бориса Николаевича Евсеева с доктором и ст. мехом. Вернулись в 9.00 11.04».
Вынужденный простой в Монтевидео продолжался уже третью неделю. Капитан Драбкин вместе со своим ближайшим доверенным кругом — судовым врачом («доктором») и старшим механиком («ст. мехом») — провел вечер и ночь в гостях у Бориса Николаевича Евсеева, вернувшись на корабль только к утру следующего дня. В контексте 1947 года фамилия Евсеев указывает на высокопоставленного советского дипломата и внешнеторгового деятеля.
Борис Николаевич Евсеев — крупный советский экономист и дипломат, который в 1940-х годах работал в системе Наркомата (Министерства) внешней торговли СССР. В разное время занимал важнейшие посты: был Торговым представителем СССР в Швеции, заместителем Торгпреда в США, а также входил в состав советских делегаций на ключевых международных конференциях (включая Бреттон-Вудскую конференцию 1944 года, где создавался МВФ). В марте-апреле 1947 года Евсеев находился в Южной Америке с важнейшей миссией — он координировал развертывание советских торговых представительств в Уругвае и Аргентине, куда как раз и направлялся привезенный Драбкиным главный бухгалтер Патраков. Фраза «Вернулись в 9.00. 11.04» означает, что капитан, стармех и врач провели у Евсеева всю ночь. В условиях строжайшей дисциплины на советском флоте загранплавания капитан мог позволить себе и ключевым офицерам остаться на берегу до утра только по двум причинам:
Важнейшее служебное совещание. На фоне бесконечной забастовки уругвайских докеров судьба 8 500 тонн американского угля зависела от решений высшего руководства. Евсеев, как представитель Внешторга, на этой встрече мог обсуждать с Драбкиным и стармехом технические возможности судна: хватит ли запасов бункера (того самого мазута с Тринидада), если Амторг решит развернуть корабль и отправить его выгружаться в другую страну (например, в Бразилию или Аргентину).
Дружеский прием «для своих». Вдали от родины, в закрытом кругу высокопоставленных лиц, такие встречи позволяли советским руководителям ненадолго расслабиться, поговорить без цензуры и обсудить последние политические новости из Москвы. Пока командный состав (Капитан, Стармех, Врач) находился на берегу, за безопасность тяжело груженного судна на рейде отвечал старший помощник капитана (старпом). То, что капитан спокойно оставил судно на ночь, подтверждает: на борту был идеальный порядок, а механизмы под присмотром второй смены машинной команды работали исправно.***
«12 апреля. Получил письмо, что рабочие в воскресенье работать отказались и работа начнется с 7 утра 14.04. Забастовка кончилась».
Капитан Драбкин наконец получил официальное извещение о том, что масштабная забастовка портовых докеров Монтевидео, парализовавшая порт с 26 марта, официально завершена. Фраза «рабочие в воскресенье работать отказались» наглядно демонстрирует силу и бескомпромиссность уругвайских профсоюзов того времени. Даже достигнув соглашения с властями об окончании стачки, докеры наотрез отказались выходить на работу в свое законное воскресенье 13 апреля.
Точный тайминг — 14 апреля, 7 утра. Для капитана Драбкина эта строчка была самой долгожданной за последний месяц. С 7:00 понедельника «счетчик» простоя останавливался, и порт возвращался к нормальной жизни. Сухогруз, тяжело осевший в воду под весом американского угля, наконец-то готовился сняться с двух якорей на рейде и подойти непосредственно к грузовому причалу. Все три недели вынужденного простоя капитан скрупулезно фиксировал каждый день забастовки в своем дневнике и судовом журнале. Теперь, имея на руках официальное письмо-извещение от администрации порта или агента фрахтователя, советское пароходство и Амторг могли юридически безупречно выставить счета за простой (демередж) противоположной стороне, полностью компенсировав убытки.
«13 апреля. У портного со ст. помом и доком вечером в клубе Горького».
Последний мирный вечер перед началом грандиозной портовой работы. Капитан, как и положено опытному моряку, использовал финальный день затишья (воскресенье), чтобы закрыть все личные дела на берегу и тепло попрощаться с уругвайскими друзьями. Запись подтверждает, что капитан вместе со своим старшим помощником (ст. помом) и судовым врачом («доком») нанесли визит местному мастеру. Забрать качественную вещь у уругвайского портного прямо перед началом тяжелой выгрузки угля — тактически верный ход: в последующие дни из-за угольной пыли и круглосуточных дежурств сойти на берег было бы физически невозможно. В воскресный вечер в клубе имени Горького командный состав судна официально поблагодарил местную советскую колонию и прогрессивных эмигрантов за теплый прием. С 29 марта этот клуб стал для советских моряков вторым домом на уругвайской земле.
Пока капитан, старпом и док проводили вечер на берегу, на борту сухогруза шла скрытая подготовка к трудовому марафону. Машинная команда под руководством стармеха прогревала главные двигатели и проверяла паровые или электрические грузовые лебедки. На палубе матросы готовили инструмент для снятия брезентов и открытия люковых закрытий трюмов.
«14 апреля. Начали выгрузку с 7.00. Вечером приехала Гал. Ивановна, привезла Ковалева и дочь сотрудника ТАСС гр. Коратеева».
Эта запись открывает этап интенсивной грузовой работы и одновременно фиксирует новые визиты высокопоставленных гостей, что подчеркивает статус судна как главного связующего звена между СССР и советскими представительствами в Южной Америке.
Уругвайские докеры вышли на работу ровно в 7:00 утра. С этого момента тишина на рейде сменилась грохотом судовых лебедок, скрипом стрел и шумом ссыпающегося угля. На судно легла черная угольная пыль. Капитан Драбкин и палубная команда перешли в режим жесткого контроля: необходимо было следить за равномерным опустошением трюмов, чтобы судно не получило опасный крен или дифферент.
Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС) имело в Южной Америке мощную корреспондентскую сеть. В условиях разгорающейся Холодной войны советские журналисты за рубежом выполняли не только информационные, но и важные государственные (а порой и специальные) задачи. Прибытие дочери Каратеева на борт говорит о том, что советская колония продолжала использовать судно Драбкина как безопасный культурный центр и островок родины.
Фамилия Ковалев в контексте советско-латиноамериканских отношений 1947 года крайне весома. С огромной долей вероятности речь идет о Михаиле Васильевиче Ковалеве — выдающемся советском дипломате, который в августе 1946 года был назначен первым в истории Чрезвычайным и Полномочным Посланником СССР в Аргентине. Советская миссия в Буэнос-Айресе только начинала работу, и визит Ковалева (или его ближайшего родственника) на советский корабль в соседнем Монтевидео подчеркивает высочайший уровень внимания к рейсу Драбкина.
«15 апреля. Выгрузка продолжается».
Эта лаконичная строчка фиксирует переход судна в режим монотонной и изнурительной рабочей рутины. Выгрузка навалочных грузов, таких как уголь, требует от экипажа постоянной бдительности. По мере того, как грейферы (огромные ковши) уругвайских портовых кранов опустошают трюмы, судно стремительно поднимается из воды. Капитану и старпому необходимо непрерывно контролировать натяжение швартовых концов, изменять осадку и следить за остойчивостью корабля, чтобы не допустить критического перекоса.
Борьба с угольной пылью. При выгрузке 8 577 тонн угля [27 февраля] мелкая черная пыль проникает абсолютно всюду — на палубу, в надстройки, каюты и даже в машинное отделение. Для экипажа это самый грязный этап рейса. Традиционно в этот период на борту объявляется режим повышенной пожарной безопасности, так как угольная пыль в замкнутых пространствах взрывоопасна.
Пока уругвайские докеры методично опустошают трюмы советского сухогруза, капитан Драбкин обеспечивает железную дисциплину на борту. Корабль постепенно готовится к моменту, когда последний килограмм угля покинет палубу, и можно будет объявить приказ на обратный курс.***
«16 апреля. С 6.00 вновь забастовка. Вечером без приглашения приехали жена и дочь сотрудника ТАСС г. Коратеева».
Эта запись фиксирует внезапный и драматичный поворот событий. Радость от окончания забастовки оказалась недолгой: уругвайский порт проработал всего двое суток и вновь полностью остановился. Для капитана это был сокрушительный удар по графику рейса. Ситуация, когда забастовка вспыхивает с новой силой сразу после временного перемирия — классический пример жесткой борьбы латиноамериканских профсоюзов 1940-х годов с администрацией портов. Вероятно, рабочие посчитали уступки властей недостаточными и снова заблокировали причалы. Трюмы судна остались наполовину заполнены углем. Корабль опять застрял в неопределенности, а счет за простой (демередж) начал стремительно расти, требуя от капитана новых юридических фиксаций для «Амторга».
На фоне возобновившегося портового кризиса происходит очень интересная бытовая сцена: вечером на борт без официального вызова прибывают жена и дочь сотрудника ТАСС Каратеева. Фраза капитана «без приглашения приехали» выдает легкое профессиональное недовольство Драбкина. На советском судне за границей всегда действовал строжайший полувоенный режим безопасности. Любые визиты посторонних (даже соотечественников) должны были строго согласовываться.
Семья Каратеева, зная от мужа и отца о возобновлении забастовки, поспешила на советский корабль, чтобы из первых уст узнать у капитана новости и понять, как это повлияет на положение советской колонии. В условиях, когда Монтевидео снова погружался в хаос всеобщей стачки (что часто сопровождалось демонстрациями и столкновениями на улицах), советский корабль воспринимался женщинами как самое безопасное, спокойное и родное место в городе, где можно переждать вечер за чашкой чая.
