Сто лет с Бычковым, или Cпасайся кто может!

Несерьёзная рецензия на очень серьёзный труд Андрея Бычкова «Я должен спастись»

Андрея Бычкова я знаю сто лет. Не девяносто девять. Не сто один. Именно сто. По крайней мере, ощущение примерно такое. За это время человек успевает привыкнуть ко многому...

Привыкнуть к его манере разговаривать, писать, внезапно перескакивать от какой-нибудь совершенно земной вещи к вопросам бессмертия, Абсолюта и устройства мироздания, — причём иногда не закончив предыдущую фразу. Посему, когда мне попала в руки новая книга Андрея «Я должен спастись», прежде всего подумалось: «Андрей, спастись от кого (…)?» [В скобках нецензурщина.] Потом начал читать и понял:

Ото всех.
От истории.
От женщины.
От мужчины.
От революции.
Собственного тела.
Собственного сознания.
От метафизики.
От смерти.
От бессмертия.
И, что особенно важно и сложно, — 
от самого Андрея Бычкова!

Книга вышла в 2026 году в «Пальмире», насчитывает 381 страницу. Сборник избранных рассказов, в издательской аннотации коих честно перечислены практически все возможные бедствия человеческой души: преступление, неверный выбор, изгнание, преображение, эротические страсти, абсурд, христианство, буддизм, индуизм и вечный вопрос — что такое человек и почему ему так не повезло в сей чёртовой реальности. После подобной аннотации нормальный вменяемый чел должен был бы закрыть книгу и пойти выпить чаю. Но мы же знаем Андрея сто лет. Мы — открываем её...

Первая ошибка читателя: попытаться понять, что происходит

У Бычкова есть одно важное правило. Если вдруг показалось, дескать, вы поняли, что происходит, — подождите две страницы: всё скоро изменится. Человек окажется не совсем человеком. Комната — не совсем комнатой. Смерть — не совсем смертью. А, собственно, — Ангел: — вообще неизвестно чем. В заглавном рассказе герой Лев чудом переживает расстрел, после чего должен, казалось бы, просто бежать куда подальше. Но это был бы не Бычков. У последнего человек, спасшийся от пулемёта, немедленно попадает в гораздо более опасное место — собственное сознание. В конце мать заставляет Льва повторять почти заклинанием: «Я должен спастись!» — И вот тут я окончательно понял название книги. Потому что после нескольких рассказов читатель начинает повторять то же самое. Особенно ночью.
В принципе, с нормальной реальностью Андрей всегда состоял в несколько натянутых отношениях. Сие могу подтвердить как человек, знающий его сто лет. Реальность ему, безусловно, интересна. Но — исключительно как исходный материал. Точнее даже, расходный… Она существует у него примерно для того же, для чего скульптору нужен кусок глины: чтобы потом сделать из него совершенно другое. Вот, скажем, идёт автобус... Нормальный писатель напишет: «Автобус ехал по дороге». Андрей же напишет так: мол, автобус старился вместе с XXI веком, визжа и въезжая в реальность; действительность выгибается, пустыня тупо смотрит на пассажиров, а потом выясняется, что неизвестно, кто вообще куда едет. Именно такая логика возникает в одном из рассказов сборника. И я уверен: если однажды Бычков сотворит рассказ про обычную поездку в троллейбусе, к третьей остановке «рогатый» обязательно окажется либо моделью Вселенной, либо чистилищем. Возможно, одновременно и тем, и тем. После внимательного чтения книги я готов сформулировать закон Бычкова. Некое небольшое научное открытие… Звучит оно так: чем «бытовее» разворачивается ситуация, тем выше вероятность появления метафизики.

Человек ест — возникает вопрос бессмертия.
Человек раздевается — возникает вопрос сущности тела.
Курит — возникает бездна.
Человек идёт по улице — встречает вечность…
Думает о женщине — тут вообще лучше приготовиться ко всему!

Физики называют подобные вещи фазовым переходом. У Бычкова вода не превращается в пар. Обычный бутер у него оборачивается философией. Причём иногда прямо во время еды. Сиречь автор очень любит метафизику. Но — не уважает её. Это, пожалуй, самое симпатичное. Бычков постоянно возвращается к высоким вопросам, но никогда не позволяет им окончательно надуть щёки. В одном месте метафизика прямо сравнивается с зудом, почти кожной болезнью, которая, правда, способна тебя спасти. В другом — герой сообщает, что раньше работал метафизиком. Не занимался. Не интересовался. Работал, блин. И даже — зарабатывал. Но потом выяснилось, что и среди метафизиков конкуренция как везде: кто у кого идею украдёт, кто кого объедет, кто первым доберётся до Абсолюта. Вот за это Андрея особенно люблю! Он может затащить читателя на самую высокую экзистенциальную гору, показать оттуда вечность, небытие и тайну существования, а потом сказать: «Ну, что стоишь? Пошли жрать». И всё. Абсолют подождёт. Практически по Белинскому: «Мы ещё не решили вопроса о существовании бога, а вы хотите есть!» — выговаривал «неистовый» гегельянцу Тургеневу. Тем не менее главный философ Бычкова — тело. 
Человеческое тело в сей книге вообще живёт отдельной жизнью. Иногда даже кажется, что именно оно понимает происходящее лучше всех. Герои могут рассуждать о судьбе, Боге, времени, нравственности и вечности, но организм в моменте — хочет есть, пить, спать, заниматься любовью, убежать или хотя бы прилечь. И в том, кстати, есть большая правда. Философия философией, а если у тебя болит зуб, Кант немедленно отходит на второй план. Телесность у Бычкова часто гипертрофирована, нарочита и временами шокирует. Но она никогда не существует сама по себе. Камнем висит постоянное напоминание:

Человек — не отвлечённая идея.
У него есть кровь.
Запах.
Кожа.
Страх.
Желание.
Голод.
Старение.

Именно данное биологическое хозяйство зачем-то ещё пытается размышлять о вечности. Уже само по себе смешно. И — трагично. Но почему, почему у Бычкова все так много страдают?! Ответ хотелось бы получить от самого Андрея. Сто лет хочу. Не получаю. Герои его, как водится, не умеют тривиально пожить спокойно. Им обязательно надо либо спастись, либо погибнуть, либо переродиться, либо куда-нибудь исчезнуть, вспомнить другую жизнь, либо обнаружить, что эта жизнь вообще была не совсем их. Бывает — у человека обычный вторник. У героя Бычкова вторник может неожиданно оказаться последним днём старой реальности! И всё же главное здесь не любовь автора к катастрофам. За всеми этими смертями и сказочными превращениями стоит довольно простая вещь — страх человека исчезнуть окончательно. Не умереть даже. А именно — перестать быть собой.
В одном из финальных фрагментов сборника возникает важная мысль: человек должен как-то двигаться вместе с самим собой, но не выскользнуть из себя окончательно. Гоголь чувствуется. Чехов… Сволочь же ты, Бычков! Мне кажется, это одна из центральных формул книги. Если убрать броневики, кровь, эротические видения, Ангелов, революционеров, метафизиков и всё остальное буйное хозяйство, останется именно: как по-чеховски не потерять себя? Зощенко чувствуется. Булгаков… Ну какая же сволочь, — скажу я почти по-пушкински.

Андрей и великие, или Есть ли у Бычкова чувство меры?

Нет. Следующий вопрос… И — слава Богу. Потому что мера в его случае была бы противопоказана. Да, он бывает чрезмерен. Да, одно сравнение может породить второе, второе — третье; а третье внезапно заведёт читателя в Индию, где уже почему-то стоит Будда, играет Queen и кто-то вспоминает детство. Да, предложение иногда растёт так долго, что за время его чтения можно успеть получить дополнительное образование. Или забеременеть. Но избыточность сия — часть его способа видеть. Бычков не описывает реальность. Он её облепляет ассоциациями. До тех пор, пока за первым предметом не просвечивается второй, за вторым третий, а потом выясняется, что первоначальный предмет вовсе куда-то исчез. Его синтаксис способен намеренно ломаться вместе с реальностью: в одном из текстов распадаются слова, фразы, грамматические конструкции, — а интонация при том продолжает двигаться дальше. То есть безумие здесь организованное, булгаковское. Это важно.

Борхес присутствует.
Камю присутствует.
Кортасар.
Бодрийяр.
«Дао дэ цзин» присутствует.

И ещё много кого можно вызвать в басманный суд для дачи литературоведческих показаний. Но мне кажется, искать прямую генеалогию Бычкова бессмысленно и бесполезно. Он действительно принадлежит к той мамлеевской традиции, где текст сомневается в реальности мира. Но делает это по-своему. У Борхеса библиотека. У Кафки — канцелярия. У Бычкова — вполне может быть бутер с колбасой и ещё сверху, «через слой майонеза с горчицей, с буженинной ветчиной девушки Лиды, которую вешали кверху ногами позавчера в соседней с зелёным миром деревне»…

Немного критики… И почему всё-таки смешно?

Я же всё-таки рецензент. Нельзя лишь хвалить. Тем более человека, коего знаешь сто лет. Андрей иногда увлекается. Иногда — очень. Иногда настолько, что хочется аккуратно взять его за рукав и сказать: «Андрей Станиславович, всё. Сравнение уже состоялось. Оно хорошее. Отпустите его». — Но он не отпускает. Он ещё немного сравнивает. Потом — сравнивает само сравнение. Затем выясняет, что сравнивать вообще невозможно. Появляется женщина откуда-то... Потом Ангел. Потом — смерть. Всё? Нет. И вот ты уже забыл, с чего началось предложение. Иногда рассказ можно было бы сократить процентов на пятнадцать. Но подозреваю, что автор эти пятнадцать процентов немедленно дописал бы обратно и нанял нового рецензента. И был бы по-своему прав. Потому что Бычков без избыточности — как Достоевский без нервного срыва. Получится аккуратно. Но — неправильно.
Почему смешно?.. Да потому что Андрей крайне серьёзный человек, который глубоко внутри чрезвычайно не доверяет серьёзности. И это — замечательное качество! Каждый раз, когда текст окончательно превращается в философский трактат, обязательно появляется какая-нибудь бытовая нелепость. Каждый раз, когда начинается трагедия, рядом возникает что-то почти комическое. Так, в заглавном рассказе перед страшной расправой человек играет на тромбоне и даёт другому спрятанное мороженое. Безумнейшая сцена! И одномоментно очень человеческая. Перед смертью человек «почему-то» в кавычках всё равно остаётся человеком. Может быть, именно потому и смешно… Оттого что хомо сапиенс вообще довольно смешное существо. Точнее, «нано-сапиенс»: «"Значит, я ещё жив!" Он вспомнил о той, что медленно высасывала его сердце, и от кого он так хотел избавиться, оставить в том “там”, которого, может быть, никогда и не было»... — Он смертен. Иногда внезапно. Но — строит планы на четверг.

Сто лет спустя

Когда знаешь писателя давно, возникает опасность перестать замечать в нём писателя. Остаётся знакомый, любимый человечек. Че-ло-ве-чи-ще. Тот, с кем когда-то разговаривал, спорил, смеялся, кого видел, пусть и онлайн, в совершенно нелитературных обстоятельствах. И вдруг появляется книга. Ты открываешь её — и понимаешь, что знакомый тебе персонаж все эти годы параллельно строил собственную Галактику.

Странную.
Жестокую.
Смешную.
Эротическую.
Метафизическую.
Иногда раздражающую.
Иногда очень красивую.
И совершенно узнаваемую.

В чём, пожалуй, главное достоинство Андрея Бычкова. Его невозможно перепутать. Через несколько абзацев уже ясно: это он. И не потому, что автор повторяется. А потому, что у него есть личная, скрытая от постороннего глаза оптика. А это для писателя сегодня куда важнее очередного идеально выстроенного сюжета. И последнее… Название книги звучит тревожно: «Я должен спастись». Я бы после ста лет знакомства позволил себе немного его изменить: «Мы должны спастись, братуха». — Автор, Читатель, Рецензент. Каждый — от своего дьявольского морока. Андрей Бычков спасается литературой. И, судя по книге, пока успешно. Я — критикой… Что касается читателя — гарантировать ничего не могу. Но скучно ему точно не будет. А сие в наше время уже очень и очень неплохая форма спасения: 

«…И весь этот морок <…>, морок всей этой истории <…>, с его несчастной любовью, от которой он хотел избавиться, и о которой он хотел кому-то рассказать, словно бы рассеивался. И ему где-то даже подумалось, на какой-то странной глубине, где всё вдруг становится так ясно, как будто заново наводится фокус, наводится теперь чётко, хотя почему-то опять так сразу вместе с чёткостью и размывается, и исчезает, как будто никакой ясности только что и не было, и что, конечно, рассказывать ничего и не надо, что не стоит ничего никому никогда рассказывать».

Компендиум некоторых бычковских экзерсисов:

Когда гипербола перехлёстывает параболу: меж гротеском и прозрением
«Дьявольская игра»: непредвзятый диалог с живым классиком русской литературы
Не без юмора... Андрей Бычков: «В неправильности — жизнь!»
In the Wake of Poseidon, или Бессмысленность погони за неизбывным
Блистательная неудача Андрея Бычкова
Интервью с «живым классиком» Андреем Бычковым: «Человек — это прежде всего эротическое существо».

Аннотация книги​

​