Женский букет к 8 Марта

Дорогие женщины! Поздравляем вас с 8 Марта — праздником весны, красоты и вдохновения.

Пусть в вашей жизни всегда будет тепло, внимание близких, радость и уверенность в завтрашнем дне. Пусть каждый день приносит улыбки, а мечты легко становятся реальностью. Счастья вам, любви и настоящего весеннего настроения! 🌸

Символически точно: вместе — живописно-сочно изображает жизнь, мощно вместив модель её в четырёхгранник четверостишия:

Река течет и там, где не должна бы течь,
сквозит, струясь, в переплетеньях веток.
Путь в гору, как возвышенная речь,
путь под гору — два слова напоследок.

Жирмунская, Тамара Александровна

Т. Жирмунская компоновала стихи с мускульной силой, но вместе — с той полётностью, что напоминает природное изящество бабочки. Каждое стихотворение развивается на свободном дыхании, сквозном лиризме, не нуждающемся в искусственном усложнении, завихрённых придаточных…
Ощущения эмиграции связаны и с истолкованием истории оной: совмещая разное, поэт добивается большего эффекта:

Эмиграция — такая суета,
в суете проносишь ложку мимо рта,
не упомнишь ни дворцов, ни базилик,
как насмешка над родным, чужой язык.

Эмиграция идейною была,
била в «Колокол», во все колокола.
Эмигрантом был и сам великий Дант.
Измельчал наш престарелый эмигрант.

Не столько ностальгия, сколько элегическая правда: сложная, делающая душу ещё более слоёной, постоянно вибрирующей.
Хрусталём расколота проклятая ночь, и стих, посвящённый жути германского события, разрывает собой пространство, словно — такая двойственность, — ставя защитный щит против возможного повторения:

Бить, сокрушая, зеркала,
бить стекла — окна и витрины...
Толпа, зверея, прокляла
иуд — они одни повинны

в том, что нищает бедный люд,
жиреют толстосумы. Немцы
на горбоносых спину гнут.
Всем заправляют иноверцы.

Её стихи мускулисты, своеобразно-поджары. Мощно работают глаголы, словно выходя порой на первый план и организуя текстовое пространство по-своему. Метафизика прорастает своеобразно — сквозь полёт, сквозь ощущение громоздкости пространства, предваряющего совершенно другое, бездной неведомое:

Вернулась я.
Угрюмый быт
Опять велит впрягаться рикшей,
Опять завалами грозит
Душе, недавно воспарившей.

Но та жива.
С недавних пор
Есть у неё своя опора:
Простор Оби, тайги простор —
Предвестник вечного простора.

В простоте — высокая подлинность верных формул бытия.
Своё бытие живописала Жирмунская — тонко и нежно, сквозяще-лирично и метафизически; своё, узнаваемое, оставив световое словесное богатство.

***

Изольда Извицкая

Трагедии в её жизни было больше: превалировала, едва ли заражая кого-то. Марютка, исполненная Извицкой в «Сорок первом», поражала — естественностью в том числе — естественностью жестокости. Контраст его и её — персонажей — был велик: как страшно полыхало убийство, как невероятно завязывалась любовь.
Как играла, вибрируя разнообразием в пределах одной роли Извицкая…

У неё не много ролей.
Она, выпав из обоймы, стала пить, умерла от голодания…
Марютка остаётся в истории, в истории кино, в истории искусства.

***

Ирина Алфёрова

Феноменальная её красота.
И Даша из эпопеи должна быть именно такой: испускающей токи, нежно сияющие, чтобы проницали, пропитывали мир, снижая в нём уровень агрессии, тем более что сейчас всё развернётся, мир вразнос пойдёт, закачается.
Со старших классов почувствовала в себе игру: должно быть — феноменальное ощущение, зов, прощупывание дара.

Алфёрова училась в ГИТИСЕ.
Алфёрова, сыграв Дашу, получила всесоюзную известность, укрепившуюся Констанцией Бонасье: великолепно-водевильной, трагической, коли глянуть в корень, ибо смерть…
Ну, понятно. Музыкальность и лёгкость фильма словно отрицали трагизм: и сияние глаз Алфёровой способствовали этому. Театр бушевал.
Валя из «В списках не значился» давала образу стойкость, перевитую ленточками нежности. Старорусская цельность.
Сказ о Буслаеве и потом мини-сериал «Ермак»: краски, используемые Алфёровой, играют своеобразной тишиной.

Образы святости словно растворяются на заднем плане.
И лучатся, лучатся глаза актрисы, словно преобразуя мир теплом.

***

Лайза Минелли в роли Салли Боулз в фильме «Кабаре», 1972

Жаркий задор, исходящий от неё, кураж, заносящий на немыслимый этаж жизни, энергия, брызжущая солнечно: сладко становилось зрителям от оных брызг. «Кабаре» прорежет мир зловещим колоритом: и подбористые парни в соответствующих одеждах, стройно сообщая песней о том, что завтра им будет принадлежать весь мир, вызывают неприятный холодок в сердце.

Но Минелли вершит свою жизнь: упоительна она, личная, пусть вокруг горы рушатся; упоительна и затягивает: и роскошное пение, взявшее корнем деньги, завораживает, как мираж.
Всё распадётся.
Лица разъезжаются, Минелли остаётся Минелли: с неправильными, казалось бы, чертами лица — столь красивого, что не оторвёшься; такого задорного, будто смерть — пустые выдумки.

Мать влияла, конечно — знаменита, богата.
В 16 лет Лайза начала выступать на театральной сцене Нью-Йорка: мюзиклы, Бродвей, всё вращается пёстрым калейдоскопом.
«Кабаре» сначала возникло, как мюзикл; затем зажигается телевизионное шоу, на основе которого Минелли даёт сольные концерты на Бродвее.

«Каток» — мюзикл — становится большой её основательной, премированной работой.
В кино первая роль — фильм «Чарли Бабблз»; а потом в действительность вторгается. «Бесплодная кукушка», и эксцентричная девушка-подросток, исполненная Минелли, словно серебрит окружающий мир.

Салли Боулз — самая знаменитая, оскароносная, великолепно сверкающая в любые времена роль: фильм сам глубок, он показывает множественность социальных механизмов, работу их, и, давая антураж столь колоритно, что мир взирал заворожённо, показывает, как кино и жизнь способны стирать преграды между друг другом.

Звучит «Нью-Йорк, Нью-Йорк».
Фильм соответствующий отшумел.
Минелли реже снимается в кино, однако в фильме «Артур» выплеснулась вновь ярко.
Всё ярко в её жизни: редкой жизни, окружённой аурой восторгов, любви, почитания.

***

«Кроткая», действом перенесённая в Париж, современный Р. Брессону; и, появившись на экране впервые, Доменик Санда внимание сфокусировала на себе, делая образ повышенной противоречивости: на естественности дыхании трагедии, словно самостоятельно исследующей конкретную женскую судьбу…
Не только это: необыкновенная красота актрисы завораживала: лицо, словно изнутри просвеченное ангельским, но и порочность; двойственность всего, и ставшая толчком, спусковым механизмом самоубийства.

​

Великолепие панорам: о, актриса так входила якобы домой, предупреждая будущего мужа, что и люди, и обстановка там жуткие, что… будто наиглавнейшее раскрывалось за пределами фильма.
Из аристократической семьи, она словно впитала лучшие вибрации веков, собрав в себе такую утончённость красоты, что и лучшие художники замирали бы в восторге.

Гермина оттеняет избыточный интеллектуализм Степного волка, и, играя с фон Сюдовым, чьё ассиметричное лицо подразумевает избыток интеллектуальности, втягивает его в водовороты жизни и страсти естественно, но и…словно шаля.

Как шалит в «ХХ веке»!

Словно предчувствуя дальнейшее — трагичное: сейчас — легко и волшебно двигаясь, пусть под кокаином, опасный снежок, она покажет весь смак и всю прелесть жизни…
Даже в алкогольном дурмане оставаясь потом обворожительной, очаровательной, таинственной.
Наполненность Санду — именно таинственна: формулу её игры не вывести, тайну актрисы не разгадать.

​

Бертоллучи — помимо всего прочего — исследовал сексуальность, чьи лабиринты могут быть усложнёнными, когда не шокирующими; но центр красоты «Конформиста», одного из самых красивых фильмов, когда-либо снятых в человечестве, танец Доменик Санду и Стефании Сандрелли: танец, с лесбийскими оттенками; танец — опять же — восторга жизни.

Доменик играет нежностью.
Она играет метафизическим шёлком: чтобы возникла вдруг сталь характера: как в Кроткой, которую не устраивает миропорядок в целом.

И — она сама в нём, сколь бы красива ни была, какие б трудности не приходилось преодолевать. Классика давала Санду множественные варианты раскрывать дарование своё объёмно: она играет Лу Саломе, гипнотизировавшую мужчин, она играет Зинаиду в экранизации «Первой любви». Яркость её облучает действительность словно воплощённой формулой: «Красота спасёт мир».

***

Любовная история, своеобразно превращающаяся в путеводитель по Италии; любовь на фоне живописи — природного характера, вдруг становящейся объёмной, будет ощущаться особенно остро.
Экспрессивный характер Коринны соответствует итальянским реалиям, и Ж. де Сталь, играя огнём образов, зажигала поколения читательских сердец.
Впрочем, Италия привлекает писательницу не только как реестр живой красоты, но и — исторической своей ипостасью: воспринимается грандиозной ареной величественных событий; и прошлое, отбрасывая тень в настоящее, не позволяет ему быть иным.
Успех у современников был велик.

В.Боровиковский, «Портрет Анны-Луизы-Жермены де Сталь», 1812.
Государственная Третьяковская галерея

Родившаяся в Париже де Сталь с ранних лет видела салон матери своей, где сходились, весело воспринимая реальность, литературные знаменитости; девочка жадно впитывала разговоры; и салон взрослой де Сталь стал своеобразным продолжением материнского.
Экзальтированная девочка сильно привязалась к постоянно рассуждающему отцу, в 15 лет написала замечания к его финансовому «Отчёту», потом сделала извлечения из «Духа законов» Монтескьё.

Ричардсон и Руссо лишают её сна.
Она быстро набирает вес во французском обществе: когда начинается революционное кипенье, многих спасает, пользуясь влиянием своим, от гильотины.
Всё же бежит из Парижа.
В английском обществе — остров становится пристанищем — также блистает.
Роман «Дельфина», живописующий живо судьбу высокоодарённой, талантливой женщины, вступающей в конфликт с тестом общественного мнения, широкими кругами известности расходится постепенно.

Де Сталь пишет сочинение, претендующее на глобальность: «О литературе, рассматриваемой в связи с общественными установлениями», прослеживая следы влияния религии, законодательства, нравов на литературные произведения.
О! они должны становиться феноменами — как было с книгами де Сталь.
Она была в России — в годовщину французской революции; ей оказывали гостеприимный приём: представленная их величествам, позирует потом Боровиковскому; есть строчки Батюшкова, характеризующую её.

Свободолюбие — в сочетании с самыми разными энергиями; ум жёсткий и сильный. Де Сталь была одной из центральных фигур европейского культурного процесса своего времени, и хоть сейчас романы её будут восприниматься старомодно, имя не тускнеет.

***

Могучий звуковой рокот и — плавное слоение словес: насыщенная строка С. Кековой включает столь многое, что часто кажется самостоятельным стихотворением:

Сердце хочет любви — и не может себя превозмочь.
Рыба-ангел в воде выгибает узорную спину.
В храм уснувшего леса приходит монахиня-ночь,
и к рассвету она принимает великую схиму.
Воду черных небес бороздят облаков корабли,
звезды слабо мерцают, луна одинокая светит…
Ты у сердца спроси — почему оно хочет любви,
ты у сердца спроси — но оно ничего не ответит.

Жар сердца велик, метафизическое дыхание и биение его и основано на жажде любви, а культурологический контекст, в который поэт вписывает свои стихи, как правило перенасыщен — разнообразием аллюзий и ассоциаций.
…коли взят эпиграф из Мандельштама, значит — о Мандельштаме речь: густая и онтологически обречённая, хотя поэзия подлинной меры и высоты никак не может быть обречена:

Света нет. Перегорели пробки.
Жду, что будет память коротка
я, сидящий в спичечной коробке
наподобье майского жука.
Дрогнут крылья в теле полусонном.
Мне прямого утешенья нет —
я не знаю, по каким законам
кафкианский строится сюжет.

Кафкианское нечто — мерцает в каждой жизни: и Процессом своим, и Замком, в который не войти, но — в отличие от наполнения романа — он не виден большинству.
Мир Кековой — густой и медовый, в нём много счастья бытия, осознания себя в мире, мира в себе, в нём жарко играет холоднокровная щука и громоздится к своим небесам муравейник:

Щука ходит по кругу в горячей и мутной воде.
Муравейник молчит. Сохнет хвоя в его бороде.
Ты ему поклонись, ничего у него не проси,
лучше ягоду волчью, как мелкий орех, раскуси.
Волчий сок ее выпьешь — и сразу увидишь ты, как
засоряет пространство огромный коричневый мак,
как его семена заполняют лощину и дол,
как рыбак у воды рыбе маленький рот проколол.

​

В поэзии Кековой много трагедии: корневой, колющей изначально, ибо очевидно, что из жизни живым не выбраться.
Остаются стихи — якоря вечности.
Порою Кекова как бы выворачивает смыслы наизнанку, словно добывая новые из ведомых только ею одной недр мира, и получается красиво и таинственно:

Певчий ангел голос свой возвысил,
только он звучит в иных мирах…
Появились оборотни чисел
в старых телефонных номерах.
Постепенно время угасает,
меркнет свет, не отвечает звук,
и змея за хвост себя кусает,
и ногами шевелит паук.

Кристаллы её поэзии красивы. Они словно взращены голосами из других миров, услышанными поэтом, насаждающим свой словесный сад: чтобы сиял долго, меняя времена к лучшему.

***

Блистала Э. Дузе, разрывая пространство гордыми эмоциями… Сокровища множества великолепных актрис раскрывались пригоршнями душевных драгоценностей, когда играли они, выбрасывая (в том числе) великолепное презрение к устройству социума, Гедду Габлер.
Она одержима образом отца, который — генерал — в отличие от большинства мужчин, с кем судьба сводит дочь, был ярок и незауряден.
Стальной стержень внутри — от него: высверки мужества холодновато-синего отлива. Стальное литое мужество. Она — Гедда — хочет быть такой, как он, игнорируя природную невозможность оного, равно социальную, ибо социальная несвобода сковывает её, женская несвобода мешает ей в социальном контексте; остаётся выбрать девизом острое: Не тронь меня!

Впрочем, здесь вклинивается и патология: ей отвратительны любые прикосновения: касание её души особенно, а физические…

Плакат, изображающий Аллу Назимову в роли Гедды: напряжённо-экзальтированные глаза, космос женской тонкости и изящества.
Вера Комиссаржевская раскрывала образ по-другому, добавляя тона мягкости, кукольности даже — предстоял «Кукольный дом».
Впрочем, и он будет разрушен: как жизнь Гедды, добровольно рушащей всё, раз мир не дал возможности созидать.
О! она бы могла стать и созидательницей, хотя ей приходится быть Брунгильдой собственной судьбы.

Илья Репин, Дузе

Гедда влюблена в Э. Левборга: как такое может быть?
Просто женский мираж: влюблённость мерещится ей, ей — обладающей великолепным презрением к этому миру, не пожелавшему стать идеальным.
Ей необходима красота.
Ей претит мещански-обывательское окружение.
Жизнь ради уюта противоречит внутренним её установкам.
Её амплуа — трагическая героиня; и ненависть её к агрессивно-вещному миру — трагических, древнегреческих масштабов.

Ингрид Бергман взрывалась в оной роли.
Гедда кончает с собой, убивая и не родившегося своего ребёнка; образ Медеи где-то рядом, и запредельность не помеха.
Ничего пушистого невозможно: одни шипы.
Многажды и различно, с разным ядом, проколов душу Гедды, они не позволили ей жить.
Сделав — властью Ибсена — бессмертной.

***

Пошла добровольцем на фронт, в Великую отечественную, получила боевые награды, а до этого — похоронила от тифа маленького сына.
Во «Лгунье» С. Георгиевской отражен онтологический опыт: во взаимоотношениях героини с возлюбленным просматривается первый недолгий брак писательницы.
Трагедия, впрочем, сопровождала Георгиевскую всегда: она же определила её смерть: не следя за постановкой «Лгуньи» на сцене, Георгиевская, увидев генеральную репетицию, пришла в ужас и отравилась, оставив записку, в которой говорила, что не хочет жить, когда со сцены публично издеваются над любимыми её героями.

​

Канал Грибоедова, Ленинград, родители, во время НЭПа владевшие мастерской.
С. Георгиевская служила в Интернациональном театре — актрисой, была переводчицей, журналисткой, работавшей в основном для «Пионерской правды».
С середины тридцатых переводы и очерки публиковались в журнале «Вокруг света».
Потом стали появляться рассказы — как для детей, так и для взрослых.
В начале войны эвакуировалась с родителями и сыном: после смерти которого добровольцем ушла на фронт.
Словно переформатировала себя.

Литературную известность получает после войны: и «Отрочество», и «Лгунья», и «Колокола» расходятся достаточно широко.
В «Лгунье» многие смыслы летят в тартарары, и даже здравый смысл… не кажется столь уж здравым: для жизни, подбитой и пробитой множественностью страстей.
Бушует Кира — её психологические выверты, мера мимикрии, глубины переживания драм…
А вот… нежность «Бабушкиного моря»: детской повести, исполненный столь звучными красками, что и мир, как будто, становится светлее.

Девочка шести лет — Ляля — поедет к бабушке на море, словно заново открывая мир после привычного Ленинграда, знакомства и приключения заиграют, и чудо бабушки будет отсвечивать тонами совершенного счастья.
Как, впрочем, и чудо моря.

…светлые книги Георгиевской расходились широко, что не спасло её от клинических депрессий. Недолго прожила, в литературе исполнив свою партию вполне полновесно.

***

Остро-отточена роль супруги Орловича: тонко звучит тема высоких отношений, и Е. Никишихина, чья судьба была полна горестных превратностей, играет так, будто ничто плохое невозможно: сейчас выступит на семинаре античной поэзии, будет манерно, впрочем, естественно для себя, заламывая руки, читать сложные тексты: пока уродливый, ни в чём не повинный отрок жадно пялится на неё, такую изысканную.
Роли странноватых, не от мира сего особ сильно шли ей: непонятных окружающим дам, словно затерянных в мире обыденности. Впрочем, «Там на неведомых дорожках…» могла изобразить вдохновенно Кикимору: становящуюся настолько живой, что…трепет брал: не страх вовсе — забавна.

Никишихина сразу после школы поступила в студию при Московском драматическом театре им. Станиславского; ГИТИС закончила потом. Её изломанность и внутренний гротеск, её тонко скользящие в пространстве руки завораживали, как нечто необычайное, серебряными нитями плетущееся.

Антигона её бушевала.
Машенька из Анфиногенова была столь беззащитна, что, казалось, любая тень способна затмить её, такую чистую.
В Никишихиной, чтобы ни играла она, сквозило именно это — необыкновенная, запредельная чистота.
Однако — могла выплеснуться и Васса: сжимающая в кулаке железно…всё, что можно сжать.

Ай, какая суетливо-добродушная Маша — ассистентка профессора, собравшего Электроника.
Болезни, неустроенный быт: актриса и в жизни была растерянно-странной, словно звуча всё тем же камертоном чистоты… И ворох пёстрых, блистательно сделанных ролей остаётся — в бездне истории.

***

Утончённость, аристократичность… и старость должна быть благородной: именно так смотрится С. Пилявская в «Покровских воротах»: в частности, идущая по кладбищу, среди могил, точно обдумывающая грядущее посмертье.
Драматический класс З. Соколовой, сестры Станиславского, Пилявская заканчивает в 1931 году, сразу же становясь актрисой МХАТа.
Разброс ролей велик: от мелькнувших дам в сценах бала и ужина в «Мёртвых душах» — до Софьи из «Горя от ума», которую сложно истолковать однозначно; от Глумовой из Островского до леди Чивли из Уайльда. Пилявская действительно играла аристократок: благородная манера исполнения, сдержанность и ощущение сознательно оставляемой недоговорённости позволяли делать это виртуозно — так, будто сама принадлежала древнему роду.

​

Долго преподаёт.
Пишет мемуары «По долгу памяти», где лепестки воспоминаний трепещут на онтологическом ветру яви, а имена всех тех, с кем сближала и сводила жизнь словно высветляются тонкостью прочтения реальности.
Интересно: Пилявская — вместе с О. Янковским — была последней артисткой, получившей звание Народной СССР.

Она играет Веру Засулич в фильме «Начало века», показывая, насколько отказ от себя и верность общественному долгу, понятому именно так, как поняла Засулич, могут определять действительность бытования на земле.
Графиня Вронская, обсуждающая с Карениной варианты судьбы…
Войницкая из «Трёх сестёр».
Мерцают ленты классики: и нечто классическое же есть в манере игры — благородной, чуть отстранённой, вовлекающей, тем не менее, в себя так, что всё остаётся людям.

***

Космос её величия отчасти фантасмагоричен: учитывая давность времён, отделяющих нас от 19 лет земного бытования Жанны Де Арк, девы света, девы мистики…
…проходит белым коридором классического датского фильма: и лица палачей, скопление судилища даны подчёркнуто-гротескно…
А было ль? меч, являющейся ей с тою же мерой таинственности и необъяснимости, с какою ведёт она, не знатного рода и, казалось бы, совсем не воительница, ражих и жестоких мужиков, привыкших убивать, в бой.

Вяло текущая Столетняя война, точно перечёркивающая французские пейзажи; ведь — золотая земля, плоды её совершенны.
В деревне родилась Жанна, но семья была зажиточной; первые голоса услышала в тринадцать лет.
Бывает ли вообще такое?
Не зафиксировать, не доказать.
Пространство, раскрывающееся над полем боя, и Жанна, видящая огромную силу света, испускающую святую, требует стрелу, пронзившую её руку, сломать.
Она подчинялась видениям.
Ей откроют голоса: она избрана снять осаду с Орлеана, возвести дофина на трон и изгнать захватчиков со своей родины.

​

В 16 лет отправляется к капитану города Вокулёр сообщить о миссии своей: логично высмеянная, возвращается в деревню, чтобы через год повторить попытку, и тогда, предсказав исход «селёдочной битвы», уже не насмешки получает, но людей — возглавляя которых, направляется к королю: в мужской одежде, в какой и будет в дальнейшем воевать.
Она — военачальница.
Для неё изготавливают доспехи, знамя и хоругвь.
 Годы триумфов следуют.

…пестреют старинные, нарушающие перспективу миниатюры: они изящны: зелёный цвет главенствует, цвет мира: Жанна не стремилась к войне, какую пришлось изучить, овладев ратным искусством…
Предательство — ядовитая змея, кусает в самый опасный момент: мост поднят, варианты отступления отрезаны, Жанну берут в плен.
Карл, стольким обязанный Жанне, не помогает ей ничем.
Формально её судит церковь, обвиняя в ереси: могли быть что-то страшнее тогда?
Англичане же уверены, что если устранить её, героиню, серия успехов сойдёт на нет, французские победы прекратятся.

Смерть её не помогла им: от удара, нанесённого ею, оправиться уже не смогли.
Оставили святые её в заточении?
Или, вновь разрывая привычные воздушные пласты, нарушая трёхмерность, являлись, утешая собою, давая советы…
Она не боится огня?
Её сущность подхватят сразу же и вознесут в пределы, какие и не представить большинству, впечатанному в телесность?

Образ её гипнотизирует.
Тайны её не разгаданы…
Тяжёлые осадные орудия влекутся к стенам, тяжелы доспехи, сурова решительность людей, и девушка в мужской одежде, возглавляющая реальность похода, столь монументально вписана в историю, что не представить оную без неё.

***

Врывается в обычную жизнь Мэри Поппинс: меняя её, предлагая праздник, волшебный фейерверк, своё сияющее, глаза светятся изнутри, лицо, свою музыкальность, мягкую пластику, необыкновенную подвижность…
Мюзикл, действие происходит в Англии, и Н. Андрейченко настолько заражает собой, что «до свиданья» — кажется бесконечным обещанием счастья: словно льётся шлейфом за актрисой, переливаясь красками подлинного бытия.
Каким должно быть.

​

«Сибириада» гудела: плазма жизни, наполнившая её, чрезвычайна, характеры возникают — изломами и страстями, точно прокалённые сибирской крепостью, морозами, и Андрейченко, исполняя Анастасию, дочь Ерофея, точно вбирает в себя сибирскую эту ширь и мощь, московская девчонка, выросшая в Долгопрудном, не поступившая в Щепкинское училище, оказавшаяся во ВГИКЕ…
Жизнь её стала романом — Максимилиан Шелл, влюбившийся в актрису, легендарен: из тех, кто при жизни становится частью истории — кино, культуры…

Ярок роман, сыгранный в жизни.
Ярко, факельно вспыхивали роли — за исполненную в фильме «Прости» была названа лучшей актрисой читателями журнала «Советский экран»…
Круги разочарований, ждущие Машу, сплетённые будто из колючек: из терний или проволоки, ей приходится проходить их, считавшей себя счастливой, чтобы познать… нечто бесконечно ценное, альфу бытия.

Андрейченко играет болью.
Она играет живостью — каждый кадр вибрирует подлинностью.
Катерина Измайловна, исполненная ей, лучилось тугой силой, и ядрёная страсть, прошившая её насквозь, принесёт ей погибель, но это не важно будто, неважно.
Она — из страсти слеплена как будто — светящаяся Н. Андрейченко, ей бы Грушеньку сыграть.
Впрочем — всё возможно впереди, а лучшее из сделанного — уже в ячейках памяти истории.

***

Жизнь отражается в литературе или наоборот?
Ожешко поддерживала участников польского восстания 1863 года, скрывала в своём имении, а позже самому Р. Траугуту помогала бежать в Варшаву; на неё донёс кучер, и, спасая жену, всю вину на себя взял муж, сосланный потом в Пермскую губернию.
Имение конфисковали.

​

Э. Ожешко, обосновавшись в Гродно, жила на доходы от литературной деятельности.
Повесть «Картинки из голодных лет» была дебютной.
Чрезвычайно интересуясь вопросами эмансипации, возможности оной в современном ей мире, Ожешко в «Марте» использовала сумму разнообразных сюжетных ходов, разной степени яркости, чтобы показать судьбы женщин, представляющиеся ей ужасными.
Писательница давит на читателя: её право: и тогдашний читатель принял сие — Ожешка была популярна.

Марта красива, конечно, воспитывалась…словно в сиятельной тени вишнёвого сада; вдова, так любившая мужа, воспринимавшегося идеальным; ребёнок их прелестен, но тоже, тоже будет страдать; ведь Марту вечно прогоняют, унижают, у неё всё плохо, но всё равно — остаётся она чудесной, как и ребёнок её.
Реализм — наждачного плана, остро продирающий по сердцу; с вкраплением сентиментальных нот. Текст инкрустирован ими.

В «Последней любви» сквозит нечто тургеневское.
Встреча двух могла бы и не произойти, но она случилась, случилась, а ведь Регина и Стефан, едва не потерявшие друг друга, получают…шанс на счастье.
Ожешко верит в его возможности, предлагая читателям разделить её веру — тем более что персонажи сделаны полнокровно и, жизнью переполненные, воспринимаются замечательными участниками человеческой панорамы тогдашних времён.
Ожешко крепко строила свои тексты, точно очерчивала и наполняла внутренним миром людей.
Она была популярна.

Труд любят землепашцы: обречённые на него, никогда не получат возможности творчества; верны национально-патриотическим традициям, упорны, пока деградирующая шляхта превращается в человеческий компост.
Роман «Над Неманом» расценивается вершиной Ожешко — интересовавшейся лекарственными травами, как людьми: путешествуя по Гродненщине, встречалась со знахарками, постигая тайны их знаний, собирала народные названия растений, составила отменный гербарий.

Она написала книгу «Люди и цветы над Неманом» — и географо-этнографический журнал охотно опубликовал её… Ведь Ожешко была популярна. Ведь она осталась — в литературе, в истории, в истории литературы.

​