Истоки «Боливарианского социализма» — в теории и на деле

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Кстати — о птичках, сорри — освобождении рабов. За которое тоже обычно принято превозносить Боливара — якобы как раз и освободившего этих несчастных от ига рабства. Правда, сразу же возникает вопрос, — а о каких таких «неграх-рабах» в поместьях «новых рабовладельцев» (пардон — «освободителей венесуэльского народа из испанского рабства») писал Григулевич?..

Неужто почтенный историк-латиноамериканист допустил досадную оплошность, — поневоле очернив заслуги «отца венесуэльской независимости» в деле ликвидации рабовладения? Да нет — никакой ошибки здесь не содержится. А официальной датой отмены рабства в Венесуэле считается… 24 марта 1854 года! То есть почти ровно четверть века спустя после смерти Боливара. День этот, кстати, ныне отмечается в республике с немалыми торжествами — особенно под недавнюю 170-летнюю годовщину. И англоязычная Википедия в статье насчет, хм, «афро-венесуэльцев» бесстрастно сообщает о том, что на начало 1854 года на территории страны находилось по меньшей мере 24 тысячи негров-рабов. Как же так вышло, — что оных все освобождали-освобождали, — но так, что процесс этот затянулся на долгие десятилетия?! 
Да так и получилось. Почти в духе давней российской поговорки «жалует царь — да не жалует псарь». К чести Боливара надо заметить, что как раз он лично своих рабов (а их в его поместьях было больше тысячи!) действительно освободил. В отличие от многих наших «доморощенных» «борцов за свободу крепостных» 19 века, лишь клеймивших на словах «иго рабских оков», — но отчего-то так и не дававших собственным крестьянам «вольные». И когда в Ангостуре в начале 1819 года собрался Конгресс из представителей венесуэльского «сопротивления», их лидер обратился к депутатам со словами: «Я молю вас подтвердить объявленную мной абсолютную свободу рабам, как если бы молил о своей собственной жизни или о жизни республики».
В тот раз делегаты, представлявшие собой большей частью лишь довольно-таки слабенькое «подполье», боясь потерять все, позицию Боливара поддержали. Но как только республиканцы окрепли, достаточно серьезно взяв верх над испанскими колониальными войсками, новое собрание уже от всей «Великой Колумбии», в которую тогда входила в качестве части и Венесуэла, проходившее в городе Кукута в августе-октябре 1821 года, дало явный «реверс» решениям своих предшественников:

«Конгресс в Кукуте, состоявший в основном из представителей креольской верхушки, не подтвердил декрета Боливара об освобождении рабов. Он провозгласил только так называемую “свободу чрева”. Это означало, что дети рабов рождались свободными. Их содержание до восемнадцатилетнего возраста возлагалось на рабовладельцев, а за это “свободные” дети должны были работать на своих “благодетелей”. Устанавливался также фонд для выкупа рабов».

И хотя к концу того же десятилетия Венесуэла и стала фактически независимой от Боготы, менять там законодательство в отношении рабов не стали. Да, в общем, вызывает немалые сомнения и то, что там реально соблюдался запрет на работорговлю — как-то не очень верится, что 24 тысячи невольников, доживших до полной отмены рабства, состояли лишь из детей наличных рабов, родившиеся до 1821 года. Все-таки рабство — не курорт, там условия жизни-работы чаще каторжные, с соответствующей высокой смертностью и низкой продолжительностью жизни. Так что скорее всего подвоз свежезахваченных невольников из Африки имел место быть и дальше. А вот когда работорговлю в середине 50-х годов 19 века великие державы официально запретили, приравняв к пиратству (что означало неизбежную петлю на рее минимум для капитанов-владельцев таких судов, пойманных военными кораблями с поличным), — тогда восполнение бесплатной рабочей силы стало действительно затруднительным, и рабство сочли за лучшее отменить полностью…

***

Впрочем, все это не означает, что чернокожие рабы не могли обресть при Боливаре свободу. Обретали — и немалое количество. Правда, большей частью лишь те, кто присоединялся к армии повстанцев. Ну а если сами не хотели вступать… Как пишет Григулевич:

«Боливар объявил об освобождении рабов в Новой Гранаде и призвал их в армию. Разве это справедливо, — писал он вице-президенту Сантандеру, — что свободные люди должны умирать за освобождение рабов, разве не было бы более справедливым, чтобы рабы сами боролись за свои права на полях сражений?»

Вообще оригинальнейшая постановка вопроса! В принципе, в реалистичности ей не откажешь, конечно. Правда, оная еще больше напоминает обыкновенную циничность — в духе известного подхода образца «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Для современного западного общества прожженных циников, — пардон, рафинированных либералов «адамосмитовских» убеждений — уместно вполне. Но для рыцарского кодекса настоящих воинов (а Боливар происходил из семьи потомственных идальго, причем одного из самых высоких уровней феодальной лестницы, маркизов!) в идеале во всяком случае, звучит как-то не очень. Так ведь этот список можно и продолжить, правда? «Спасение жертв пожара — дело рук потерпевших, а не пожарных», «спасение больных — дело рук самих больных, а не врачей» — и так далее. 
Воины, рыцари потому и считаются благородным сословием, — что «идут на амбразуру», рискуя, а при необходимости и жертвуя своей жизнью для защиты мирного населения. Не только стариков, женщин и детей, — но и просто мирных тружеников. Благодаря части произведенных которыми материальных ценностей, пусть отдаваемых ими аристократам-воинам не всегда добровольно в виде тех самых налогов и повинностей, эти самые воины-рыцари и получают возможность не только покупать оружие-доспехи и упражняться в воинском искусстве, — но и развлекаться «балами-шампанским-лакеями… и хрустом французских булок». Пока удельный вес тех из представителей «благородного» сословия, которые лишь потребляли блага, произведенные народом, не давая ему ничего взамен, не переходил некую критическую массу. 
Как, например, в Российской империи накануне революции, — когда за истекшие свыше полутора сотен лет после выхода «Указа о вольности дворянской» (разрешившего дворянам не служить, «отрабатывая» пожалованные их предкам за военную службу поместья) 9/10 «лиц голубых кровей» занималась чем угодно, — кроме хотя бы формальной службы по военному или гражданскому ведомству. Что, в общем, и стало ключевой причиной применения к ним строк из «Интернационала» — «владеть землей имеем право, — но паразиты никогда!». К слову сказать, немало дворян (а все царские офицеры были или становились ими автоматически, при получении звания даже прапорщика), которые перешли на службу Советской власти (а таких было около двух третей дореволюционного офицерского корпуса), по сути сохранили главные привилегии военно-служило-рыцарского сословия — высокие в сравнении с остальными зарплаты и не менее высокое уважение сограждан. 

***

И кстати, уже упоминавшийся выше северо-американский президент Авраам Линкольн после начала Гражданской войны (которая, пусть и больше в пропагандистских целях, позиционировалась «северянами» в качестве «войны за освобождение негров») освободил рабов своим указом, что называется, «просто так», — а не с условием вступления их в армию Северных штатов. Хотя такое право у них, конечно, было, — но на добровольной основе. Окончательно же рабство в США было отменено на уровне Конгресса 19 июня 1865 года. 
А называть «освобождением» раба его принудительный перевод в ряды армии с обязанностью воевать — и, кстати, в условиях не слишком большой личной свободы, диктуемой строгой военной дисциплиной… Так это правильнее называть созданием сословия «боевых рабов», — история института которых тянется в незапамятные времена. Когда оружие своим рабам вместо привычных для них мотыг и серпов мог раздать богатый римлянин — для отражения нападения на поместье разбойников. А почти любой уважающий себя знатный боярин допетровской эпохи имел при себе личную «дружину» из так называемых «боевых холопов», также своих рабов, — но, в отличие от похолопленных крестьян, вооруженных и обученных воинскому искусству.
Кстати, знаменитые турецкие янычары тоже официально считались личными рабами султана, — исходя уже хотя бы из своего происхождения угнанных в неволю мальчиков-христиан, которых потом воспитывали в духе преданности исламу и османским владыкам. Да, в общем, и солдаты-рекруты со времен Петра Первого, мобилизованные из крепостных крестьян, от все тех же «боевых холопов» отличались довольно незначительно. Поскольку личной свободы не имели, — а служить были обязаны пожизненно, если раньше их не «комиссовали» по состоянию здоровья. Потом, правда, срок службы сократили до 25 лет и даже больше — другое дело, что до «дембеля» доживали отнюдь не все «служивые». Хотя, конечно, возможность «дорасти в чинах» до офицера с правом выхода в отставку для солдат тоже была не самой иллюзорной — пусть и не широко распространенной… 
В любом случае, реального и полного освобождения чернокожих невольников при Боливаре не произошло. Пусть даже сам он этого и хотел, и даже вроде бы добивался у политиков разных Конгрессов, — но особо при их отказе не настаивал. Хотя и мог бы, — учитывая свой колоссальный авторитет и диктаторские полномочия как минимум до последнего времени пребывания у власти. Думается, еще одной немаловажной причиной такой «ненастойчивости» была как раз экономическая — рабы в Венесуэле и Латинской Америке вообще занимали такую «нишу» в производстве, — в которой их заменить было просто некем. Или же хозяевам пришлось бы платить нанимаемым вместо них рабочим (пусть даже и из бывших рабов) такие зарплаты, что цена вырабатываемой продукции стала бы неконкурентоспособной. Вот «тихой сапой» и отложили первоначально горячо продвигаемое Симоном Боливаром полную и безусловную отмену рабства, что называется, «в долгий ящик» — на десятки лет, при молчаливом согласии самого «Освободителя». 

Одним словом, элементов настоящего социализма в практике самого Боливара (а не его современных почитателей), мягко говоря, не очень много. Впрочем, даже слабые реформы политики боровшихся за освобождение от власти Испании латиноамериканских республик в этом направлении принесли определенный результат, — как минимум стабилизировав ситуацию, когда перспектива очередного сокрушительного поражения республиканцев сменилась противостоянием с роялистами при относительном равенстве сил. Правда, это еще не означало близкой окончательной победы сторонников независимости — этому послужили дополнительные важные факторы. Но об этом — в следующей части данного цикла.