Венесуэла-Испания: «Паны бьются, — а у холопов чубы трещат!»

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Итак, на фоне ужесточения репрессивной колониальной политики нового испанского наместника маршала Морильо, вновь вызвавшего рост недовольства местного населения, Боливар, после 8-месячного пребывания на Ямайке, в начале апреля 1816 года решил вновь высадиться в Венесуэле...

Хотя предыдущих «регалий» (венесуэльского маршала, главнокомандующего армией Новой Гранады и прочая) у этого многократного, но не слишком удачливого «Освободителя» своей страны формально никто не отбирал — за реальное признание своего лидерства ему еще предстояло побороться. И отнюдь не только в успешных боях с испанцами, — но и в интригах со своими вроде бы соратниками по борьбе за независимость тоже.
В самом деле — непосредственно главкому уже целых двух потерпевших поражения от войск маршала Морильо латиноамериканских республик — подчинялось всего чуть более шести сотен бойцов. Остальные считали своими лидерами таких народных вожаков и талантливых республиканских генералов, как Мориньо, Бермудес, Арисменди, Пиар, Паэс, ряд других деятелей. Практически каждый из которых в глазах своих сторонников имел не меньшие (чтобы не сказать — большие) основания претендовать на лидерство над всей Венесуэлой, — а если повезет, то и над территорией ее соседей тоже.
Так что Боливару пришлось проявить изрядные дипломатические способности. Например, убедить его поддержать коменданта острова Маргарита генерала Арисменди, сначала сдавшегося испанцам, а потом, после «распотрошения» их сил — вновь поднявшего против них мятеж. Венесуэльско-колумбийскому маршалу удалось сделать это, пообещав в ближайшее время созвать новый Конгресс из полномочных представителей республиканских провинций, должных выбрать нового легитимного лидера. Или утвердить полномочия лидера старого — сиречь Боливара. Ну, а пока Арисменди, за которым стояла куда более реальная, чем за прежним венесуэльским лидером, — вооруженная сила, позволившая ему установить почти полный контроль над своим островом, — своей властью провозгласил Боливара главнокомандующим войск Венесуэлы и Новой Гранады. Ну, или подтвердил его полномочия — как кому больше нравится. Благо на тот момент возразить губернатору Маргариты было некому — обе эти республики находились под практически полной властью испанцев, в руках повстанцев не было ни одного мало-мальски крупного города… 

***

Немаловажную роль в утверждении Боливара сыграл и упоминавшийся в предыдущих материалах Луи Брион, которого советский историк-латиноамериканист Иосиф Григулевич в своей книге называет «человеком неопределенной национальности». На самом деле он был потомком бельгийских евреев-«выкрестов» (то есть принявших христианство) — и достаточно удачливым коммерсантом. Правда, то, что коммерцию он не менее удачно совмещал еще и с собственной революционной деятельностью, и с широким финансированием революционной деятельности чужой, заставляет действительно предположить некоторую, хм, «неопределенность» в официальных биографиях Бриона. Взять, например, широко известный факт того, что уже в 1815 году этот «спонсор» вез на своих кораблях из Лондона венесуэльским повстанцам 14 тысяч комплектов военной формы и вооружения. И сопоставить с тем, что в это же время на эскадре маршала Морильо следовали туда же 11 тысяч испанских солдат. Да, конечно, у них могли быть какие-то с собой и какие то дополнительные запасы.
Но все же — их экспедицию финансировала королевская казна отнюдь не самого бедного и маленького европейского государства! А кто платил за снаряжение, достаточное для вооружения еще большей по численности армии, которое было загружено в трюмы кораблей Бриона? «Добрые люди с Ямайки», как мельком пишет Григулевич, пара-тройка плантаторов, вдруг воспылавших симпатией к освободительной борьбе венесуэльцев? Право, если бы любой представитель этого сословия мог бы самолично вооружить целую частную армию — Карибы наверняка уже просто сотрясались от «войн всех против всех» — погасить их не смогли бы никакие войска из метрополии, хотя бы просто в силу «слишком длинного плеча снабжения» через океан. К слову сказать, благоволивший Боливару Александр Петион, президент какой-никакой страны, Гаити, смог «поделиться» с Боливаром лишь вдесятеро меньшим количеством «стволов». Так кто же все-таки «оплачивал банкет», осуществляемый кораблями Луи Бриона? Англичане? Американцы? Еще какая-то «третья сила», возможно что и, хм, «неопределенной национальности» вроде банкиров образца Ротшильдов или им подобных?
Так или иначе, но мнение господина Бриона было в глазах лидеров венесуэльских повстанцев, мягко говоря, очень весомым. Чтобы не сказать — решающим. И когда они было заартачились в плане признания Боливара своим «главкомом» (не исключено что из-за ревности к «утвердившему» его в этой должности генералу Арисменди, коего эта публика считала равным, но никак не более вышестоящим, чем они сами) — ямайский коммерсант быстро поставил их на место. Ведь «полевые командиры», несмотря на весь свой «гонор», отлично понимали, что без брионовского флота они очень скоро будут обречены на окончательное поражение, — потому как успешное ведение боевых действий требует постоянного подвоза оружия, боеприпасов и прочего снабжения, которым можно было разжиться только за океаном.

***

Не менее хорошо понимал важность военных поставок и сам Боливар. Ведь тому же почитаемому им Наполеону (хотя в авторы часто записывают и Макиавелли) принадлежит еще одна известная максима из области военной стратегии. А именно — «для победы нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги!» Настоящая армия — это ж прежде всего, кроме боевого духа, еще и хорошее вооружение, обмундирование, питание, жалованье, наконец. Не всегда ж под рукой оказывается беззащитный, аки овца, богатенький город вроде Боготы, — который войска «Освободителя» в декабре 1814 года, хм, «освободили», попутно изрядно пограбив.
Восточные же провинции в этом смысле были весьма перспективными. Прежде всего — находящимися там природными богатствами — и плантациями. Однако потенциальные активы — активами, а для их полноценной разработки еще и люди нужны. И нужно суметь заставить их поделиться частью добытых за произведенный продукт денежек — порой очень немаленькой. В этом смысле еще раз хочется процитировать заключительную часть декрета о «Войне насмерть», изданном Боливаром еще летом 1813 года, накануне его «второго пришествия» в Каракас, откуда он изгнал испанцев:

«…Испанцы и канарцы! Вас ждет смерть, даже если вы будете нейтральными. Вы можете спастись, только активно способствуя свободе Америки. Американцы! Рассчитывайте на жизнь, даже если будете виновны».

Так вот, обещание «Освободителя» американцам (то есть тем, кто не желал признавать власть Испании) «рассчитывать на жизнь, даже в случае виновности» на деле оказалось отнюдь не безусловным! Для иллюстрации этого лучше всего опять процитировать Григулевича, тем более что этот историк относился к данному деятелю с неприкрытой симпатией:

«Армия патриотов нуждалась в средствах, солдат нужно было одеть и обуть, выплатить им задолженное жалованье. Новые власти объявили, что все те, кто откажется платить налоги, будут казнены. Боливар призвал мантуанцев добровольно вносить пожертвования в казну республики. Жалованье служащих было приравнено к солдатскому. Каждый домовладелец должен был содержать хотя бы одного солдата. Это правило распространялось и на священников».

Из приведенного отрывка, правда, не совсем понятно, относил ли, хм, «освободитель от испанской тирании» к налогам еще и упомянутые «добровольные пожертвования». Если да — то получился бы лихой «оксюморон», сочетание несочетаемого — «добровольные пожертвования под страхом смертной казни». Но и без этого от сего документа поневоле веет каким-то ну совсем не освободительным духом в традиционном понимании. Разве что в стиле оруэлловских «антиномий» из кошмарного мира «1984» — «война — это мир», «свобода — это рабство» и так далее. Право, даже самые жестокие тираны прошлого как-то старались избегать казней неплательщиков налогов, тем более массовых казней. Подавление вооруженных бунтов против сборщиков налогов с возможными жертвами — бывало, «долговые тюрьмы», конфискация имущества — тоже, публичная порка, другие истязания, также применялись, не без этого. 
Но вот чтобы убивать людей за пусть даже злостное нежелание делиться частью (пусть даже значительной) своего имущества с властью… Кто ж в своем уме «режет курицу, которая несет золотые яйца» — ну или хотя бы монеты?! Даже в преступном мире с его популярным слоганом, хм, «романтиков большой дороги»: «Жизнь или кошелек!» — к «мокрушникам» относятся без особого пиетета — как к опасным «отморозкам», с которыми надо держать ухо востро даже «коллегам» по воровскому «ремеслу». Хотя те же пираты в этом смысле как раз были гораздо менее щепетильными, — обычно отправляя команды захваченных кораблей на корм рыбам. Впрочем, не в последнюю очередь и для того, чтобы не оставлять живых свидетелей своих преступлений. Но «джентльмены удачи» хотя не строили из себя «творцов нового государства», просто стараясь «красиво жить» за счет разбоя, пока рано или поздно не гибли в бою — в отличие от Боливара и его сторонников… 

***

Можно заметить, что процесс выколачивания денежек с освобождаемого населения (пардон — сбора налогов на борьбу с испанской тиранией) шел у повстанцев довольно успешно. Даже когда после высадки армии маршала Морильо в руках у них не осталось ни одного мало-мальски заметного города. Видно, то самое «освобождаемое» население четко знало — борцы за его счастье в плане «казни за отказ от налогов» слов на ветер бросать не собираются. Карл Маркс в своей уже не раз цитированной в нашем цикле статье, например, вскользь упоминает, что к 1819 году только наличности в армейской казне армии Боливара было где-то под 2 млн песо — приблизительно равному американскому доллару. 
К слову сказать, по приблизительным оценкам численность последнего в наличном обороте США в тот период оценивалась в 30 миллионов «вечнозеленых». Правда, число жителей Соединенных Штатов согласно переписи 1820 года составляла 9.3 миллиона человек — в то время как в Венесуэле она не дотягивала до миллиона. И то — до начала войны, которая, понятное дело, однозначно не способствовала росту народонаселения, стремительно уменьшавшегося не только из-за прямых потерь от боевых действий, но и за счет жертв грабежей, лишений, болезней, просто беженцев от всего этого кошмара. То есть с учетом пропорции в разнице населения можно предположить, что казна армии повстанцев аккумулировала до двух третей венесуэльской наличности! 

Оно-то, конечно, их противники-испанцы тоже в смысле поборов с населения особо не миндальничали. Пусть и направляя основной удар не столько против бедняков — сколько против тех, с кого можно было содрать денежек побольше, богатеньких помещиков-креолов, в массе своей более или менее радикальных сторонников независимой Венесуэлы, в которой могли бы «рулить» сами, не оглядываясь на Мадрид. Их после краткого периода «миндальничанья и умиротворения» перед «закручиванием гаек» по причине загадочного взрыва на флагмане маршала Морильо, последний руками «секвестрационной хунты» «раскулачил» на еще более фантастическую для небольшой колонии сумму в 15 миллионов песо!
Однако при этом стоит учесть, что эти миллионы были не наличностью, — но, так сказать, лишь «оценочной стоимостью конфискованных активов». Превратить которую в реальную звонкую монету можно было только после их продажи. Для чего для начала надо найти глупцов, которые согласятся покупать собственность в воюющей стране, с риском ее потерять безо всякой компенсации в случае победы повстанцев. Да и согласно элементарным рыночным законам «избыток предложения приводит к падению цен» — то есть 15 миллионов за конфискованные поместья можно было бы выручить разве что теоретически. Практически же это был в той ситуации очень малоликвидный актив. Пусть и способный приносить какие-то доходы в процессе его эксплуатации, — но однозначно на порядок-два ниже, чем номинальная оценка. Подобно тому, как сейчас квартиросдатчики рассчитывают стоимость аренды для квартиронанимателей так, чтобы получить полную стоимость жилья лет так за 10 такого бизнеса. Так что, выполняя заветы своего кумира-Наполеона насчет «трех условий победы в войне» Боливар по запасам «кэша» обходил своих противников однозначно. 

***

Казалось бы, при таком раскладе очень скоро для испанской армии должны были наступить плохие дни. Денег-то в повстанческой казне много, недовольных королевской властью, особенно после начала администрацией Морильо репрессивной политики в отношении противников, — тоже немало. Что же еще надо, кроме сочетания мотивированных добровольцев и хорошего их снабжения, для быстрой и полной победы? 
Ан нет — о победе речь пока не шла даже и близко. То есть отдельные выигранные повстанцами сражения действительно имели место, — но особой «погоды» в общем итоге не делали. А вот 3-тысячный отряд испанского генерала Каптерака, высадившийся на востоке Венесуэлы, сумел почти полностью выбить оттуда силы Сантьяго Мариньо — вожака местного сопротивления, который достаточно долго и довольно успешно даже конкурировал с Боливаром за лидерство над всей страной. Последний, впрочем, в тот период также чаще проигрывал, чем выигрывал битвы с испанцами. Несколько показательных цитат из статьи Маркса на этот счет:

«При своем продвижении в направлении к Валенсии он, неподалеку от Окумары, встретил испанского генерала Моралеса во главе отряда, насчитывавшего примерно 200 солдат и 100 ополченцев. Когда стрелки Моралеса рассеяли его авангард, он потерял, по словам одного очевидца, «всякое присутствие духа; не говоря ни слова, быстро повернул своего коня и во весь опор поскакал к Окумаре, галопом пронесся по селению, достиг соседней бухты, соскочил с коня, сел в лодку, взошел на корабль “Диану” и приказал всей эскадре следовать за собой к маленькому острову Бонайре, оставив всех своих товарищей без всякой помощи».
<…>
«5 апреля 1817 года испанцы завладели городом Барселоной, и войска патриотов отступили к зданию богадельни, расположенному в стороне от Барселоны и укрепленному по приказанию Боливара, но непригодному для того, чтобы служить укрытием гарнизону в 1 000 человек в случае серьезной атаки. Ночью 5 апреля он покинул отряд, сообщив полковнику Фрейтесу, которому он передал командование, что идет на поиски новых войск и вскоре вернется. Поверив этому обещанию, Фрейтес отклонил предложение о сдаче, и после штурма вместе со всем гарнизоном пал жертвой резни, учиненной испанцами».

***

В чем же причина такой на первый взгляд парадоксальной ситуации? Да в первую очередь в том, что длящаяся несколько лет война большинству населения, что называется, уже «сидела в печенках», — вызывая отношение к обеим ее сторонам в духе известного мема «чума на оба ваши дома!» из шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта»! Другими словами, действительно «мотивированного» резерва для значительного пополнения республиканской армии просто не существовало. В качестве иллюстрации так и тянет привести цитату уже из книги Иосифа Григулевича: 

«…В ответ Боливар объявил мобилизацию в республиканскую армию всех юношей в возрасте от 14 до 16 лет. Дезертиры как предатели родины подлежали расстрелу. В результате таких драконовских мер Боливар увеличил свою армию до 5 тысяч человек».

Вообще с точки зрения современного международного права принудительная мобилизация детей считается однозначным военным преступлением. Да и в советские годы, и сейчас подрастающее поколение учат в том числе и на примерах подвигов юных героев времен Великой Отечественной войны — партизанских разведчиков, подпольщиков, «сыновей полков». Но всех их отличает важная деталь — добровольность этого подвига, а потому и довольно редкая эпизодичность таких случаев. Потому что законным путем, через военкомат, на фронт можно было попасть лишь обманув военкома, — добавив себе лишние год-два возраста до недостающих 18-ти. А так, что к партизанским отрядам, что к боевым частям чаще всего прибивались дети-сироты, обычно те, чьи родители стали жертвами оккупантов. Мобилизация же подростков в «вервольфы» и прочий «фольксштурм» проводилась тогда только Гитлером, — да и то лишь тогда, когда он заявил, что «раз германская нация не смогла победить — пусть она лучше погибнет вся», решив утянуть как можно большее число немцев за собой в могилу.
Справедливости ради стоит заметить, что «нижняя возрастная планка» для вступления в армии 18—19 веков не была столь четкой, как сейчас. Форму могли носить не только барабанщики пехотных полков, юнги на боевых кораблях, — но, например, тот же испанский маршал Морильо тоже начал свою карьеру морского пехотинца в 13 лет. И в ополчении венесуэльских пастухов-льянерос бойцы лет так 15-ти плюс минус были тоже не редкостью. Но все же такой ранний отход от мирной жизни тоже обычно был добровольным! А чтобы грозить фактическим мальчишкам смертью за отказ становиться «пушечным мясом» — это уже перебор даже для 19 столетия. Больший наблюдался в истории континента лишь однажды, — когда печально известный парагвайский президент Франциско Лопес отправил на убой в битве при Акоста-Нью 16 августа 1869 года несколько тысяч спешно мобилизованных мальчишек от 9 до 12 лет! 

*** 

Кстати, часто апологеты Боливара склонны приводить для оправдания его всевозможных «драконовских мер» еще большие эксцессы со стороны его противников-испанцев. Однако в плане принудительной мобилизации и наказаниях за дезертирство, — обычно красочно расписывающий «испанские зверства» Григулевич, пишет так:

«В лагере Морильо ширилось дезертирство, против которого принимались строгие меры. Город, где совершал побег солдат, был обязан поставить другого на его место, а также обеспечить оружием и обмундированием. Солдата, задержавшего дезертира, освобождали от военной службы».

Да уж, прям-таки «жуткие драконовские меры», — что и говорить! Спору нет — испанский главнокомандующий тоже набирал в свою армию рекрутов из местного населения — и явно не всегда добровольно. Но тем не менее в случае уклонения от мобилизации или дезертирстве речь не то что казнях, — но даже и о сколь-нибудь тяжелых наказаниях вроде «шпицрутенов» или хотя бы тюрьме не шла. В отличие от практики «борцов на свободу», готовых казнить подрастающее поколение своего народа в случае нежелания умирать за их идеи. Закономерным итогом таких «драконовско»-принудительных мобилизаций и нежелания их жертв воевать стала все более отчетливая перспектива скорого поражения повстанцев. Как пишет Григулевич:

«25 марта 1818 войскам Морильо удалось нанести поражение Боливару у селения Ла-Пуэрта, где попала в руки врага вся канцелярия Освободителя, а также большая часть оружия и боеприпасов.
<…>
Кампания 1818 года закончилась для патриотов неудачно. Армия, которая ее начала, перестала существовать. В руках патриотов продолжали оставаться только районы Апуре и Гуаяны».

Кстати, нетрудно догадаться, что перестала существовать сия армия не столько от боевых потерь, — но в первую очередь как раз из-за массового дезертирства абсолютно не мотивированных воевать согнанных туда мальчишек и прочего «фольксштурма». Что же смогло вновь качнуть «стрелки весов» испано-венесуэльского противостояния в противоположную сторону? Об этом — в новой части нашего цикла…

​