Как немцы помогли «окончательному решению» каудильского вопроса  

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

В предыдущей части нашего цикла речь шла о некоторых наиболее показательных примерах того «беспредела», который царил в Венесуэле во время правления Хуана Гомеса — не только в отношении обычных жителей, но и даже внутри правящей элиты, и даже собственной семьи диктатора...

В связи с чем может возникнуть вопрос: а как вообще столь одиозная личность со своими подельниками могла удерживать власть над весьма немаленькой страной (площадью, кстати, почти в пару Франций — пусть и с десятки раз меньшим населением)? Тем интереснее, что в краткой характеристике эпохи «гомесизма» историки оценивают ее даже не без, — пусть и сдержанных: — комплиментов. Например, «удалось покончить с системой каудилизма» и «заложить основы современной армии».
Что ж, для именно что краткой характеристики правления Гомеса подобные тезисы откровенным передергиванием действительно назвать сложно. Но стоит лишь копнуть чуть глубже — и сразу поневоле вспоминается старая ироническая поговорка «дьявол скрывается в деталях». Взять тот же «каудилизм», например, — действительно весьма живучую систему, идущую с самых первых лет даже не реальной независимости Венесуэлы, — но лишь только еще ожесточенной борьбы за нее. Которую при часто больше символической, чем реальной власти главнокомандующего Симона Боливара (а то и вообще без оной — самостоятельно) вели множество почти автономных «полевых командиров» со своими отрядами повстанцев. 
В конце концов, им удалось победить Испанию (чему, правда, в наибольшей степени способствовала разразившаяся там революция, резко ослабившая королевскую власть) — и эти «полевые командиры» за счет премий и конфискаций имущества «изменников» тут же стали и богатыми плантаторами. Продолжая за счет доходов от новоприобретенного имущества содержать приличные такие «дружины» под скромным названием «милиция» (ополчение, то есть), — подчинявшиеся только им лично, а не центральной власти в Каракасе. Тем более что численность официальной армии страны в несколько раз отставала от таковой со стороны пресловутых «дружинников», — правда, подчиняющимся разным «каудильо», вождям-фюрерам по-испански.
По сути, именно эта система, которую вполне можно назвать более знакомым нашему уху термином «атаманщина», и была как основной причиной, так и главным условием регулярных вспышек в стране более или менее кровопролитных гражданских войн. Пусть оные в случае их успеха и пафосно нарекались победителями «революциями». В самом деле, если даже выходец из богатой семьи аристократов-плантаторов Боливар не имел систематического университетского образования (все-таки самообразование, пусть и с неплохими домашними учителями, но даже без сдачи экзаменов хотя бы экстерном — это не совсем то), — то остальные атаманы-«каудильо» в массе своей тем более «академиев не кончали». А потому и мыслили в духе раннего Наполеона: «…зачем мне право — если у меня есть армия, чтобы править Францией?» 
Но у этого действительно незаурядного императора по крайней мере были умные советники, сумевшие довести до понимания патрона, что «на штыках можно придти к власти, — но сидеть на них неудобно, колется!» — Потому-то Наполеон и оставил в конце концов след в истории не только незаурядными победами и завоеваниями, — но и Кодексом законов, носившим его имя. А вот «маленькие Наполеоны» в Венесуэле такой широтой взглядов не обладали — потому и считали, что при наличии достаточно мощной личной армии всякие там законы, суды, Конституция носят лишь чисто декоративный характер. И для «торжества справедливости» (в пользу себя любимого, конечно) просто надо иметь достаточно сил, чтобы замутить очередной мятеж-переворот, обозвать его «революцией» — и дело, как говорится, в шляпе. 

***

Впрочем, как раз самые умные из них после долгожданной победы понимали — после свержения наличного президента и занятия его места, чтобы самому не стать жертвой следующей «революции», необходимо пресловутую «атаманщину» как-то приструнить. Получалось это, правда, далеко не у всех — и надолго. Относительно длительный успех имели лишь меры, принятые лидером «желтой коалиции» Гусманом Бланко, в начале его правления в 70-х годах 19 века. Когда он после победы над противостоящей коалицией «синих», используя пусть не такую уж и многочисленную правительственную армию, начал на волне своей первичной популярности приводить к покорности не желавших ему подчиниться сразу «каудильо». В чем немало и преуспел — обеспечив своему режиму три десятилетия относительной стабильности без пресловутых «революцией». То есть — почти без них, мелкие стычки, претендующих на это название все-таки периодически происходили, — но без былого размаха той же «Федеральной войны» 1859—64 годов, забравшей до шестой части населения страны. 
Тем не менее, несмотря на даже такой ранее почти небывалый успех, сама система каудилизма уничтожена не была — лишь, что называется, оказалась «загнана под ковер». То бишь часть прежде почти независимых «региональных баронов» предпочла сотрудничать с центральной властью, часть была просто изгнана в эмиграцию, немало предпочли просто затаиться, высказав формальную лояльность Гусману Бланко и его ставленникам в президентском кресле. Но стоило соратникам Сиприано Кастро из «андских» регионов страны изгнать из власти «гусманистов» — последние не без помощи США и прочих «зарубежных партнеров» развязали весьма нехилую гражданскую войну, осложнившуюся иностранной интервенцией в форме военно-морской блокады.
Собственно, переворот декабря 1908 года, в ходе которого вице-президент Гомес отстранил от власти уехавшего лечиться в Европу Кастро и стал президентом безо всякой уменьшительной приставки, стал возможен лишь при поддержке (чтобы не сказать — организации) со стороны тех же США, — признавших «узурпатора» практически молниеносно. Но самому узурпатору очень не хотелось, чтобы в случае разочарования в Вашингтоне уже его фигурой в Венесуэле начался бы очередной мятеж-«революция», «пушечным мясом» которой были бы нанятые банды все тех же местных князьков-каудильо. Потому-то Хуан Гомес и взялся за «окончательное решение каудильского вопроса» с настоящей немецкой педантичностью в духе той, с которой всего три десятилетия спустя нацисты «окончательно решали вопрос» уже другой группы населения, правда, не по социальному, а по чисто национальному признаку. 

***

Кстати сказать, эта мрачная ирония имеет под собой и вполне себе реальные фактические основания. Ведь режим «андской гегемонии», власти выходцев преимущественно из западных горных районов страны, возглавляемый вначале Сиприано Кастро, и устоял-то лишь благодаря истовому пиетету его верхушки как раз перед прусской военной машиной — и всему отсюда вытекающему. Действительно, в годы первой гражданской войны нового 20-го века в Венесуэле — так называемой «революции восстановления» — антиправительственные силы превышали численность правительственной армии в несколько раз! Это не считая мощную «поддержку с моря» интернациональной броненосной эскадры коалиции европейских государств, явившейся выколачивать из новой власти долги властей прежних, ею свергнутых. 
Тем не менее — пусть и не сразу — антиправительственные наемники в конце концов потерпели поражение. Чаще всего в качестве главной причины этого называют наличие у сторонников Кастро и его тогда ближайшего соратника Гомеса скорострельных немецких винтовок Маузер — в отличие от чаще однозарядных у их противников. Но на самом деле винтовки «Маузер-1898» были лишь самой заметной «верхушкой айсберга» зарождающейся новой военной машины венесуэльских вооруженных сил. Реформы, которые отнюдь не ограничивались лишь заменой основного стрелкового оружия на более современное.
Так, еще в 1903 году была сделана попытка организовать в стране… первое офицерское училище, в полную силу заработавшее к началу 10-х годов! Наверное, первой реакцией на подобный факт у значительной части аудитории может стать откровенное удивление на грани настоящего шока — как это вообще могло случиться аж почти столетие спустя после появления в Венесуэле государственности и армии?! Тем более что одних генералов там всегда было столько, — что в Европе ими могли обеспечить кадры многомиллионных армий даже не одной крупной державы. Все просто — «генералами» там становились предводители мало-мальски значительного вооруженного отряда — те же «каудильо», например. 
Ну правда, не так, чтобы сие звание получал любой желающий — его требовалось еще и подтвердить военной удачей в боях то ли против испанских войск, то ли против таких же, как он сам, «генералов»-конкурентов. Одним словом, диплом военного училища для получения генеральских погон (или эполет) в 19 веке в Венесуэле особо не требовался. Хотя его обладатели — обычно из числа профессиональных военных из Европы в армии Боливара, например, тоже встречались. Хотя ведь и самый талантливый европейский полководец той эпохи, Наполеон, тоже военной академии генерального штаба не заканчивал, — имея за плечами лишь артиллерийскую школу для подготовки младших офицеров. Да и российский военный гений 18 века Суворов начал военную карьеру не с училища, — а с должности унтер-офицера гвардейского полка…

***

Тем не менее к началу 20-го века комплектация офицерских кадров с опорой лишь на талантливых самородков стала уже откровенным анахронизмом. Хотя, кстати, как раз одна из самых эффективных в этом отношении «прусская система» максимально избегала готовить будущих офицеров в училищах из вчерашних выпускников гимназий. Куда чаще применялась «очно-заочная» схема обучения показавших командирские задатки унтеров, с перемежением их учебы в училищах, — и службы в действующей армии на все более высоких должностях, — с «дорастанием» до офицерского звания. 
Интересно, что в той или иной мере прусские веяния дали заметные «всходы» и на земле Южной Америки. Во всяком случае, чилийский полковник и дипломат Сэмюэль Мак Гилл, несмотря на совсем не немецкую (скорее — шотландскую) фамилию, в начале 20-го века приложил немало усилий для перестройки армий нескольких стран континента именно на прусский манер. И сводить подоплеку этого процесса лишь к тому, что достойный полковник, дескать, получал свое военное образование как раз в Пруссии, не совсем обосновано. Неплохие военные школы в то время ведь были не только у «тевтонов», — но и англичан, французов, австрийцев, — да даже у итальянцев с испанцами. Стало быть, востребованность инструкторских услуг Мак-Гилла диктовалась в первую очередь его заказчиками из числа латиноамериканских политиков. Последние же действовали в рамках, возможно, ими самими полностью и не всегда осознаваемого стратегического плана Берлина по продвижению, как сказали бы сейчас, «немецкой мягкой силы».
То есть не совсем уж «мягкой», конечно (да и вообще сам термин «мягкость» в применении к немецким хоть языку, хоть политике в Первую и Вторую мировые войны звучит как анекдот), — но и «сосватать» за океан свою военную модель тоже немалого стоит. Тем более что к модели обычно прилагаются и поставки вооружений (тех же современных и надежных винтовок), и помощь инструкторами, — да и сами военные доктрины ненавязчиво намекают их потребителям, кого следует считать врагами, а кого друзьями.

Примечательный момент — пришедший к власти с плохо замаскированной помощью американцев Хуан Гомес вначале не без успеха пытался «косплеить» американский же стиль в одежде и поведении, — стараясь выглядеть, как фактически легализовавший его на международной арене президент Теодор Рузвельт. Вашингтон же соответственно «крышевал» своего ставленника — вплоть до того, что без всяких сантиментов задержал в полутюремных условиях заехавшего было в США свергнутого президента Сиприано Кастро, намеревавшегося возвратить себе власть в Венесуэле с помошью очередной «революции».
Однако чем ближе приближалась Первая мировая — тем больше Гомес начинал «косплеить» уже, наоборот, «немецкий стиль» — «мимикрируя» под кайзера Вильгельма. Нет, конечно, открыто на сторону «Четвертного союза» с началом «Великой войны» (как ее тогда называли) Венесуэла не стала — на таком удалении от европейского театра боевых действий, в условиях доминирования в регионе британо-американского флотов, это было бы изощренной формой самоубийства. Но и объявленный Каракасом нейтралитет на деле был весьма неплохим дружественным жестом в сторону Германии и ее союзников. Ведь он предполагал и беспрепятственные поставки в немецкие порты стратегического сырья, тех же цветных металлов, — и, например, беспрепятственное пополнение топливом немецких крейсеров-рейдеров, резвившихся на океанских просторах с целью блокирования морских поставок в страны Антанты. Недаром подобная позиция вызвала настолько серьезное неудовольствие Вашингтона, что там всерьез задумались: а не стоит ли теперь, наконец, поддержать «справедливые претензии» свергнутого диктатора Кастро — и помочь ему захватить-вернуть власть в Венесуэле?
Впрочем, до реализации сценария «реставрации» режима Кастро с американской помощью дело не дошло. В США все-таки в обществе доминировали изоляционистские настроения, — вынуждавшие президентскую администрацию соблюдать формальный нейтралитет аж до апреля 1917 года! На таком фоне инициировать свержение венесуэльского режима за всего лишь нейтралитет к формально нейтральной Германии выглядело бы запредельным цинизмом даже для звездно-полосатых политиков, обычно мало заморачивающихся подобными «формальностями». Ну, а потом в Вашингтоне решили уже не размениваться на такие мелочи, — сосредоточившись сугубо на европейском театре военных действий. Так что режим Гомеса, что называется, «отделался легким испугом». И даже отдал последнюю дань уважения своим «образцам для подражания» из проигравшего войну Второго рейха, — разогнав ликующие толпы жителей столицы, выражавшие радость в связи с победой Антанты...

*** 

Как бы там ни было — армия Венесуэлы, построенная по советам знатоков прусской военной традиции, получилась довольно-таки крепкой. По оценкам многих историков — так вообще в то время самой мощной в Южной Америке. С такой силой уже действительно можно было всерьез задуматься об «окончательном решении каудильского вопроса». Впрочем, провоцировать начало очередной гражданской войны Гомес не захотел, — решив сделать поистине гениальный «ход конем», в период с 1913 по 1918 гг. попросту… запретив владение гражданами страны боевым огнестрельным оружием! Исключение было сделано лишь для охотничьих ружей, — но много ли навоюешь «гладкостволом» с прицельной дальностью стрельбы даже специальными и недешевыми пулями против армии или полиции, вооруженной хотя бы только винтовками с прицельной дальностью в километр, а максимальной — до 5 километров! 
Конечно, говорить о том, что в стране тут же наступила полная тишина — не приходится. Ее в Латинской Америке нет и по сей день — и, судя по всему, никогда не будет. Больно уж «пассионарны» здешние жители, — так что многие из них в случае несогласия с политикой того или иного деятеля уходят партизанить. Благо — амазонская «сельва» в качестве надежного убежища от правительственных войск выглядит намного сподручнее, чем даже такие знаменитые партизанские края Второй мировой, как леса Брянщины и Белоруссии, Югославии-Греции. Но все же между ситуацией, когда боевой «огнестрел» достать-то подпольными путями хоть и возможно, но с риском «сесть» на 20 лет — и когда винтовку вполне официально разрешают иметь даже «частнику» (не говоря уже о «бойцах каудильских ЧОПов»), как говорят в Одессе, «две большие разницы». 
Так что, хотя тому же Гомесу и его подручным практически весь период правления приходилось подавлять те или иные восстания, — но все же они по масштабу никогда не доходили до даже небольшой гражданской войны в еще совсем недавнем прошлом. Зато прежние почти всесильные «региональные князьки»-каудильо де-факто лишились своих прежде достаточно боеспособных частных армий — общая численность которых еще в первой половине 19 века превышала таковую армии правительственной раз этак в 5 минимум. Практически единственным исключением в этом ряду стал разве что наглый захват власти в «Федеральной территории Амазонас» местными «каучуковыми баронами» во главе с полковником Мунесом в 1913—20 годах.

Однако после ликвидации главаря бандитов партизанами вопросы борьбы за государственную власть окончательно стали решаться больше путем «дворцовых переворотов» в столице, а не гражданских войн того или иного масштаба. Что, в общем, для иностранного капитала, в первую очередь американского, выглядело куда более привлекательным моментом, чем прежние «войны всех против всех», не слишком благоприятные для их бизнеса. Но об этом уже в следующих частях нашего цикла.

​