Как венесуэльские либералы захотели федерализма, — а получили диктатуру

На протяжении 17 лет после обретения уже полной независимости Венесуэла управлялась консервативными элитами во главе с генералом Паэсом, которые в значительной мере сумели справиться с послевоенной разрухой и улучшить экономические показатели страны. Увы, все это не слишком коррелировало со стабильностью социальной… На первый взгляд это может показаться противоречивым — как же так, статистические показатели растут, — но при этом нарастают и протестные настроения в обществе?..

На самом деле особого противоречия в такой тенденции нет. Классическое описание «революционной ситуации» по Ленину, «когда верхи не могут (править по старому), а низы не хотят (по старому жить)» — на фоне серьезных неурядиц — это ведь больше о революциях настоящих, когда радикально меняется и политическая система страны, и очень часто ее экономический базис. В отличие от того, что победители очередного удавшегося путча-мятежа-бунта пафосно именуют «революциями», — хотя их истинная и зачастую единственная суть заключалась лишь в «смене декораций» и персоналий. Как, например, в ходе многочисленных «дворцовых переворотов» в Российской империи в 18 веке — по образцу таких же акций во множестве других государств за всю историю человечества. В той же Византии, например, из шести с лишним десятков императоров своей смертью умерло не больше трети — остальные стали жертвами заговоров, в лучшем случае — пали на войне. Но никто ж из серьезных историков не пытается насчитать в истории этой империи четыре с лишним десятка революций.
Ну и потом, циферки статистики далеко не всегда коррелируют с удовлетворенностью широких слоев населения. Да и «узких», то бишь элит, — тоже. Другое дело, что поводы к недовольству могут быть разные, — вспоминая меткую народную поговорку «у одних суп жидок — у других жемчуг мелок». Вот и в Венесуэле в 40-х годах 19 века тоже отнюдь не все были довольны жизнью. Собственно, аристократии (будь то дворянской, торгово-промышленной, финансовой, военной и т.д.) свой «жемчуг» кажется «мелким» всегда — в противном случае ее представители бы вместо конкурентной борьбы в самых разных областях между собой стали бы благодушными «рантье» — и жили бы в свое удовольствие на доходы от должностей, поместий, проценты от полученного по наследству капитала и т.д.. 
В «Маленькой Венеции» же наиболее недовольными были провинциальные генералы-каудильо, ветераны войны за независимость, искренне считавшие со своими сторонниками, что с высшей властью в стране они бы справились бы не хуже, — чем их более удачливые соперники. Крепло также движение и более «цивильных» политиков, считавших, что власть эта слишком уж централизована — федерализовать ее ну хотя бы по образцу просто-таки боготворимых многими из них Соединенных Штатов Америки было бы очень даже желательно.

***

Ну, а уж о небогатом населении и говорить нечего. Да, экспорт в эпоху Паэса вырос в разы, — но кому досталась «львиная доля» возросших доходов? В первую очередь, конечно, — владельцам капиталов, земель, плантаций, рудников и других «активов». Которые на то время, по подсчетам, представляли в лучшем случае тысяч так 10 «золотых семей». С учетом тогдашней многодетности даже у богачей, вроде не так и мало — на фоне около миллиона всех жителей страны. Но и не так уж намного выше «уровня статистической погрешности». К тому же государству, любому, для нормального функционирования необходимо собирать налоги, — а это для среднестатистического обывателя мера всегда, мягко говоря, не очень популярная. Особенно если учесть, что в годы войны за независимость (да и после нее тоже), — как сообщал пока еще вице-президент пока еще Великой Колумбии Сантадер своему пока еще президенту Симону Боливару: — «налогов никто не платит». Но тогда госказна худо-бедно пополнялась за счет военных «реквизиций» (попросту говоря — узаконенного грабежа) — и то бюджет вышеупомянутой «супер»-Колумбии верстался с гигантским дефицитом в 50 %. 
Но после прекращения войны и установления гражданского мира грабить стало уже некого — государству надо было учиться финансировать свои расходы менее экстраординарными методами. Вот только граждане, уже привыкшие «не путать свою шерсть с государственной», никак не могли отвыкнуть заботиться почти исключительно лишь о первой из них. А потому были очень недовольны мерами по укреплению «фискальной дисциплины», проводимыми правительством соратника Паэса, Карлоса Сублетте, занимавшего пост президента в 1843—47 годах.

Ну и потом, принцип сменяемости власти (пусть чаще и периодическим чередованием между партиями во власти и оппозиции) возник ведь не на пустом месте. Подданные вообще склонны ждать от правителей в результате их правления наступления «золотого века». Хотя как, в общем-то, резонно говаривал сэр Уинстон Черчилль: «Задача правительств не в том, чтобы сделать жизнь подданных раем, — но чтобы не дать ей окончательно превратиться в ад». Кстати, при всей неоднозначности личности этого политика — выборы 1945 года, казалось, просто обреченные стать победными на фоне недавней победы над гитлеровской Германией, он все же проиграл лейбористам. Так что чем дальше народ видит у власти одни и те же лица, — тем больше ему хочется их поменять. Разве если «первое лицо» вовремя реагирует на подобные настроения, — меняя проштрафившихся топ- и не очень топ-чиновников, помогая этими мерами «выпустить пар». Собственного, двух (и даже много) партийная система — из той же оперы, поскольку позволяет при формальной смене (точнее — «пересменке» каждые 4-8 лет) вроде бы оппонирующих друг другу политиков сохранить влияние тех групп, которым власть реально принадлежит всегда — вне зависимости от процентов голосов, поданных за те или иные партии.
Однако в Венесуэле, только в 1830 году и получившей настоящую независимость, подобных политических традиций еще не было — они и в Европе-то только начинали формироваться. Достаточно вспомнить о количестве революций-переворотов во Франции того времени, — когда республика сменяла монархию — и наоборот. Так что правящая консервативная элита лишь к концу 17-летнего срока правления Паэса и его партнера по «президентскому тандему» Сублетте осознала тот факт, что чисто декоративные перестановки этих фигур в президентском кресле уже перестали восприниматься «низами» в качестве реальной смены высшей власти. А потому и стали вызывать усталость и раздражение, — несмотря на формально оптимистические показатели экономического роста. Тем более что не дремала либеральная оппозиция — ранее, в силу своей недостаточной популярности, просто не имевшая шансов попасть во власть с ее приятными «плюшками» хотя бы в качестве «коалиционных младших партнеров». Соответственно, оппозиционная пропаганда подливала масла в огонь протестных настроений, — внушая недовольным, что «вот уж при нас-то все будет в шоколаде».

***

Можно заметить, что оппозиционные деятели несколько перестарались, — получив в ходе президентской кампании 1846 года поддержку большинства избирателей, выраженную не только заполненными в их пользу бюллетенями, — но и взятым в руки радикалами оружием. Лидером восстания, вспыхнувшего в штате Карабобо (том самом, на территории которого в 1821 году состоялась решающая битва армии Боливара с испанцами) стали Франсиско Хосе Ранхель и бывший торговец скотом Эсекиэль Самора, ставший вскоре вождем повстанцев. Число последних быстро росло — за счет вливавшихся туда ремесленников, крестьян, рабов. 
Конечно, без сколь-нибудь внятной социальной (не говоря уже о социалистической) программы это вроде бы народное восстание, даже в случае временной победы, было обречено остаться «бунтом бессмысленным и беспощадным». То есть обычным «переделом собственности» преимущественно в пользу вожаков очередной «революции», — тем самым становящихся на те же топ-места «пищевой цепочки», которые ранее занимали свергнутые народным протестом «тираны и угнетатели». Чтобы, став угнетателями новыми, в свою очередь быть свергнутыми «революцией» очередной — ведь сама система угнетения большинства меньшинством в ходе таких псевдореволюций практически не менялась.

А насчет «беспощадности» — так это тоже отнюдь не только дань уважения автору цитированного афоризма — Александру Сергеевичу Пушкину. В Венесуэле традиции именно что беспощадных бунтов были развиты ну очень неплохо — еще со времен победоносных походов «Аттилы степей», первого харизматичного вождя льянеро Бовеса, ставшего «гробовщиком» первых венесуэльских республик. Жертвами которых становились преимущественно богатенькие креолы, — имущество которых после казни (часто очень изощренно-мучительной) ковбои-льянеро делили между собой.
В силу этого очень скоро восстания Ранхеля-Саморы испугались даже те, кто его собственно и спровоцировал — те самые оппозиционные либералы, за исключением разве что самых радикальных из них, питавших иллюзии относительно своей способности управлять стихией народного бунта. После чего временно объединились с правящими консерваторами с целью избежать установления в стране очень возможной новой гражданской войны и кровавой анархии. Дошло до того, что войсками, подавлявшими восстание, командовали прежние непримиримые враги еще с мятежей 1831 и 1835—37 годов — генералы Паэс и братья Монагасы. Объединенные усилия принесли плоды — в ходе разгрома восстания Ранхель погиб в бою, а Самора был взят в плен и вначале приговорен к смертной казни, которую позже заменили 10 годами тюрьмы. А на волне этого успеха один из Монагасов, старший брат Хосе Тадео, как раз и выдвинул свою кандидатуру в президенты, — набрав немалое количество голосов. 
Хосе Паэс, кстати, свою кандидатуру в эту кампанию не выдвигал — хотя, в принципе, мог бы, поскольку закончил свой второй президентский срок в 1843 году. Видимо понимая, что при общем росте «фрондерских» настроений в стране лучше не пытаться их подавить в качестве главы исполнительной власти, — но временно либо управлять этим процессом из тени, либо в этой «тени» просто отсидеться. А его преемник и друг, Карлос Сублетте, не мог идти на выборы повторно — два срока подряд запрещала Конституция. 

***

И тогда фактический лидер консерваторов и признанный кумир пастухов-льянеро решил расширить политическую базу власти, — допустив туда представителей либералов, тем самым организовав «широкую коалицию». Вот только, как выяснилось очень скоро, как конкретная форма этой коалиции, так и ее персоналии, были выбраны очень неудачно. То есть, конечно, если бы партнерами Паэса по переговорам были такие же люди, как и он сам — преданные Конституции и верные данному слову — проблем бы не возникло. Увы, подобные качества были, мягко говоря, не самыми сильными сторонами «их превосходительств» Монагасов. Создатель по-настоящему независимой Венесуэлы ведь предложил Хосе Монагасу соглашение о сотрудничестве. Ведь он хоть и набрал немало голосов, — но отнюдь не две трети, что гарантировало автоматическое утверждение в качестве нового президента. В таких случаях, по Конституции, нового главу государства должен был избирать Конгресс, — в котором большинство было у консерваторов. 
Нечто похожее произошло, например, спустя 123 года в Чили, когда в ходе президентской кампании-1970 Сальвадор Альенде набрал хоть и наибольшее число голосов, — но лишь относительное, около 36 процентов. Став президентом лишь благодаря утверждению в Конгрессе, — где его Социалистическую партию поддержали и христианские демократы. Но — лишь после того, как политик, слывший «марксистом», пообещал не прибегать к слишком уж радикальным шагам в ходе своего правления. Причем слово свое сдержал — пусть это и в значительной мере помогло победе произошедшего спустя 3 года знаменитого путча генерала Пиночета в сентябре 1973 года.

Сутью же соглашения 1847 года был договор о том, что консерваторы помогают Монагасу стать президентом, — а он, в свою очередь, обязуется проводить согласованную с ними политику. То есть политическая модель действительно либерализуется (пусть и в рамках централизованного государства) — с возникновением настоящей «системы сдержек и противовесов» в лице парламентского большинства — и не относящегося к нему главы исполнительной власти. Подобно тому, как, например, президенты США нередко сталкивались с ситуацией, когда спустя 2 года после избрания большинство в Конгрессе получала оппозиционная их партия. Да, в общем, подобные ситуации нередко случаются и во многих других странах, в том числе и с сильной президентской властью — Франции, например. И обычно заканчиваются максимум трениями между соперничающими центрами власти, — но никак не «силовым» противостоянием, как это произошло в Венесуэле. 
Увы, как писал в своих мемуарах позднее сам Паэс: «Было великой политической ошибкой полагать, что борьба генерала Монагаса против закона и Конституции, возникшая из-за его амбиций, могла быть прекращена с помощью удовлетворения этих амбиций». — Действительно, «сколько волка (пардон — мятежника) ни корми — он все равно на диктатуру смотрит». В общем, занявший свой пост усилиями прежде всего поддержавших его консерваторов новоиспеченный президент не просто отказался от данных им своих обязательств, — но, для верности, еще и просто фактически ликвидировал давшую ему «мандат» законодательную власть. 
Вполне себе дееспособную, кстати, — в отличие от Учредительного Собрания 1918 года, распущенного Советской Властью лишь после того, как оно, после ухода с заседаний фракций большевиков и «левых эсеров», потеряло кворум — и соответственно минимальную легитимность в принятии решений. Причем в Венесуэле это происходило максимально жестоким способом, — когда 24 января 1848 года толпа сторонников Монагаса ворвалась в здание Национального конгресса, убила пять парламентариев, ранила множество других и, собрав под угрозой оружия новое «народное» собрание, подчинила законодательную власть в стране воле диктатора. 

*** 

Дальнейшие события в изложении не самых глубоких источников нередко именуют «мятежом Паэса». Основываясь на чисто формальной логике — согласно которой этот политик, в 1848 году не занимавший никаких официальных постов, выступил против якобы «законного президента», намереваясь его свергнуть. Хотя о какой законности лица, совершившего банальное уголовное преступление, убийство пяти народных избранников с блокированием работы законодательного органа своей страны, может идти речь в данном случае? И наоборот, в Уголовных Кодексах, наверное, едва ли не всех стран содержатся положения насчет «крайней необходимости», — согласно которым не считается преступлением формальное нарушение закона, если оно было произведено для предотвращения еще большего злодеяния. Например, — когда простой гражданин, пытаясь задержать вооруженного убийцу, был вынужден сам отправить его на тот свет. 
Впрочем, Паэс как раз пытался сделать все, чтобы восстановить демократию в стране по возможности бескровным путем. Для начала написав 31 января 1848 года Монагасу письмо с призывом соблюдать Конституцию 1830 г., вывести войска из столицы и назначить свободные выборы в национальное собрание — и лишь в случае отказа предупреждая о начале военных действий против узурпатора власти. Последний, впрочем, это обращение прогнозируемо проигнорировал. И лишь тогда Хосе Паэс 4 февраля обратился к народу Венесуэлы с воззванием:

«Возвысьте свои голоса против тирании и приготовьтесь сражаться с ней всеми силами… Сограждане! Социальный договор расторгнут, люди оказались отторгнуты от своих прав. В восстановление этих прав отдельные департаменты обратились ко мне с предложением организовать армию, чтобы предотвратить посягательства на Республику, восстановить Конституцию и свершить законное наказание преступного Магистрата. Я принял на себя эту благородную и деликатную миссию, и я рад провозгласить вам, что я снова беру в руки оружие! Я беру свою пику, чтобы положить ее только после того, как враги моей страны будут разгромлены, а Конституция 1830 года восторжествует… Сограждане! Полагаясь на защиту Божественного Провидения, которое всегда было с нами, я решил спасти мою страну. Она будет свободной и, хотя я могу пасть в битве, я буду покоиться с миром в моей могиле».

***

Тем не менее основатель независимой Венесуэлы до последнего медлил с началом наступления. Уж очень ему не хотелось начинать полноценную гражданскую войну. А сценарий подавления мятежа 1831-го и даже посерьезнее: 1835—37 годов, — на который рассчитывал старый генерал, — явно срывался. Увы, сложно «дважды войти в одну и ту же реку». Имея за плечами уже не только славу победителя испанцев и колумбийцев, пытавшихся подчинить себе «Маленькую Венецию», — но уже и бремя долгих лет при власти, которая, по определению, не может всех устраивать — иначе кто бы вообще голосовал тогда за оппозицию, перемены? 
Конечно, сторонников и среди верных «ковбоев»-льянеро, и просто среди сторонников демократии как таковой, не приемлющих диктаторские методы Монагаса, у Паэса хватало. Но и новоиспеченный «Пиночет» тоже успел расставить на все мало-мальски значимые посты своих сторонников по принципу личной преданности, наобещать военным и чиновникам «златые горы» в случае поддержки своей власти — и т.п. В народе же все еще доминировали либерально-оппозиционные настроения с желанием перемен, — а в истинной сути этих перемен успели разобраться далеко не все.
Так что Паэс медлил, ожидая увеличения социальной базы сторонников попранной Конституции — и соответственно снижения поддержки тех, кто ее нарушил. С другой стороны, оборот «в ходе борьбы с правительственной армией силы Паэса потерпели поражение» явно упрощен до неприличия. Да, формально это так, — но произошло это лишь благодаря тому, что Монагас вероломно обманул лидера сопротивления, согласившись встретиться с ним для переговоров, — а вместо этого просто-напросто арестовав асвоего противника! 
Правда, надо отдать должное обер-путчисту, — казнить его не решился, а лишь заточил в тюрьму, позже отправив в изгнание. Впрочем, думается, поступил он так отнюдь не из-за несвойственного ему гуманизма, — но лишь продолжил установленную тем же Паэсом в отношении его самого, в 1831 и 1836 гг., традиции избегать казни «первых лиц» в стане врагов. А вдруг удача опять повернется стороной, а созданный опасный прецедент будет использован против тебя самого? Так что тюрьма-изгнание будет как-то поспокойнее, чем показательная казнь. Хотя ж, кстати, самих Монагасов Паэс не то что не изгонял в эмиграцию, — но даже все имущество и влияние оставил в обмен на обещание отказа от дальнейших мятежных поползновений…

Так в Венесуэле в 1848 году после «золотого десятилетия» 1837—47 гг. установилась 10-летняя диктатура братьев Монагасов, получившая в истории название «Монагато». К появлению которой оппозиционные консерваторам либералы приложили все усилия, — хотя результат им понравился и не очень. Но об этом — уже в продолжении нашего цикла…

​