Хорошие президенты бывшими не бывают. Мятежники — тоже…

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

В прошлой части нашего цикла мы говорили о том, как в только что получившей полноценную независимость Венесуэле едва не разразилась полноценная гражданская война. Закончившаяся, что называется, лишь «легким испугом» исключительно благодаря своевременно принятым харизматичным лидером страны Хосе Паэсом комплексу удачных политико-административных мер...

Мер, быстро приведших к поражению мятежа братьев-генералов Монагас и примкнувшего к ним «вечного оппозиционера» Сантьяго Морильо. В тоже время Паэсом явно была допущена серьезная ошибка в отношении главарей мятежа, — также отделавшихся тем самым «легким испугом» вместо серьезного наказания, полагающегося в большинстве вменяемых стран, не исключая и тех, кто числит себя в числе наиболее, хм, демократических. Вроде нонешней «цитадели демократии» в Северной Америке, — прочно удерживающей первенство по доле заключенного в своих тюрьмах собственного населения, — но при этом имеющей наглость критиковать других за якобы «нарушения прав и свобод своих граждан».
С другой стороны, что ж поделать — выходец из сословия воинственных, но неграмотных пастухов-льянеро, ставший талантливым генералом, а потом и президентом Венесуэлы, фактическим «отцом» ее реальной независимости, «катире» Паэс, в отличие от, например, своего вначале руководителя и соратника, а потом опасного противника Симона Боливара, как говорится, «академиев не заканчивал». А потому вряд ли знал о пусть несколько циничной, но очень прагматичной рекомендации известнейшего политика и политолога позднесредневековой Италии Никколо Макиавелли, изложенной в своем профильном трактате «Государь»: «Когда придешь к власти — первым делом уничтожь верхушку своих врагов. Иначе, когда они поднимут против тебя мятеж, — тебе придется при его подавлении убить народа в десятки раз больше».
Конечно, данный совет все прошедшие после его появления столетия подвергался ожесточенной критике за его «беспредельную жестокость». Тем не менее, выполняясь в той или иной мере практически всеми победителями в отношении побежденных, — по итогам как внешних войн, так и внутригражданских конфликтов. Необязательно, конечно, с физическим уничтожением лидеров враждебных элит, — но хотя бы с более мягкими вариантами их тюремного заключения, изгнания, или хотя бы конфискации имущества и поражением в правах. В противном случае вероятность попытки реванша с их стороны — дело лишь времени, а не принципиальной возможности. 
Вот Боливар, хорошо знавший историю Старого Света еще с древнейших времен, хоть и не «рубил головы» своим соперникам направо и налево, пытаясь использовать их энергию в благих для себя целях и для сдерживания таких же, как они, конкурентов в борьбе за высшую власть, с откровенными путчистами не церемонился. И, например, утвердил смертный приговор полутора десяткам главных заговорщиков, пытавшихся его убить 25 сентября 1828 года, как говорится, недрогнувшей рукой. А вот первый президент независимой Венесуэлы, хоть и был выходцем из среды суровых ребят-ковбоев, среди которых избыточная жалость к поверженным врагам вроде была не в особой чести, тем не менее проявил себя настоящим гуманистом, — причем без кавычек. И тех же братьев Монагас вкупе с изменившим присяге экс-военным министром генералом Мариньо не то что оставил в живых, — но и оставил им имущество, земли, возможность и дальше платить жалованье нанятым ими наемникам — лишь в обмен на обещание «вести себя впредь хорошо».

***

Тем самым внутригражданские военные конфликты в Венесуэле стали живо напоминать таковые в Европе — в период феодальной раздробленности. Когда руководившие ими топ-феодалы если и погибали в устроенных ими войнах, — то разве что в горячке боя, если они сами принимали в нем участие во главе отрядов рыцарской конницы. А вот после битвы, даже будучи разгромленными и попавшими в плен, — тут же становились почетными узниками, мало чем отличающимися по статусу от обычных гостей феодала-победителя. Это ж не всякая там «чернь», потери которой никто особо и не считал, — должная быть дико счастливой уже за то, что ей дают возможность умереть ради удовлетворения амбиций своих господ. Последним же далеко не всегда угрожала потеря не то что жизни, — но даже и своих владений угрожала им далеко не всегда — обычно дело заканчивалось лишь выкупом, пусть обычно и немаленьким. 
Князья Киевской Руси в этом смысле так вообще были «впереди планеты всей» — после знакового случая с убийством даже не сопротивлявшихся своему брату Святополку князей Бориса и Глеба убийство «брата-рюриковича» стало считаться в их среде чем-то вроде людоедства. Даже еще в 15 веке, когда прежние традиции постепенно сходили на нет, двоюродные братцы Московского князя Василия Темного, захватив его в плен в ходе войны за овладения московским престолом, не стали его убивать, — но всего лишь ослепили. Что стало одним из факторов стратегического проигрыша Звенигородских князей — москвичи, вопреки их ожиданиям, сохранили верность прежней княжеской династии, пусть даже ее теперь и возглавлял слепой властитель. Сын которого, Иван Четвертый, окончательно сверг монголо-татарское иго после многомесячного «стояния на Угре» в 1480 году.
Правда, в самой «просвещенной Европе» о рыцарских традициях к тому времени все больше подзабывали. Собственно, Никколо Макиавелли как раз и писал свой трактат в эту переломную эпоху, — излагая в нем прагматичные тезисы из реальной практики, а не прекраснодушных мудрствований. Когда, например, в Англии кланы «Алой» и «Белой» «Роз» к тому времени не особо гнушались убийствами даже принцев и королей, — а уж жизнь аристократов помельче рангом стоила ровно столько, сколько у них было надежных воинов-защитников. Пожалуй, единственной страной, в которой не только феодальные междоусобные войнушки, но даже и мятежи против короля были официально узаконенными к концу 18 века оставалась лишь Речь Посполитая. Правда, аккурат к исходу сего «куртуазного века» она и оказалась по тем же причинам поделена между своими более вменяемыми и менее анархичными соседями.

***

Несложно предположить, что объявленная Паэсом амнистия мятежникам создавала в Венесуэле прецедент, де-факто превращавший ее политико-правовое поле в некое подобие вышеописанных традиций той же Ржечи Посполитой. Когда ее «удельным князьям»-каудильо теперь можно было без особой опаски поднимать мятежи против законной власти, — особо не опасаясь за собственную жизнь. Ну, а что в бою убить могут — так, во-первых, это больше только Паэс любил скакать в атаку против испанцев впереди своих храбрых льянеро с пикой наперевес, другие генералы Боливара, не исключая его самого, чаще предпочитали руководить сражениями из тыла, отдавая приказы войскам через вестовых. Ну, а во-вторых, любой благородный идальго и так должен быть готов рисковать жизнью хотя бы на дуэлях. Главное, — чтобы перед строем не расстреливали по приговору полевого суда. И вообще, «кто не рискует — тот не пьет шампанского».
С другой стороны, обвинять первого президента реально независимой Венесуэлы в некой «избыточной мягкости к мятежникам, граничащей с преступной халатностью» тоже не приходится. Ведь он оценивал ту ситуацию по себе, — отдавая отчет в последствиях принятого решения. Действительно, пока единодушный фаворит и степных воинов-льянеро, и большинства представителей венесуэльских элит находился у руля государства — тому повторение подобных мятежей не угрожало. Даже с учетом амнистии бунтовщикам — ну, какой им смысл было вновь начинать откровенно безнадежное мероприятие, рискуя в следующий раз отделаться не так «дешево», как при первой попытке? Увы, неприятным моментом было то, что стабильность политической системы критически зависела от степени харизматичности фигуры ее лидера, — должного быть либо самим Паэсом, либо хотя бы сравнимым с ним политиком. Последнее же было для тогдашней Венесуэлы очень проблематичным…

***

Так или иначе, после подавления мятежа братьев Монагас страна стала наслаждаться относительным спокойствием — и стала понемногу «подниматься из руин», вызванных длившейся полтора десятка лет войной за независимость. Примечательно, что процесс этот шел, так сказать, не совсем логично — если исходить из присвоенных администрации Паэса классификационных «ярлыков». Она ж, согласно оным, представляла интересы консерваторов-латифундистов и прочих нехороших товарищей, стремившихся, согласно самому смыслу термина «консерватор», «законсервировать» старые порядки в интересах кучки олигархов. В отличие от всех в белом либералов-реформаторов, во все времена декларировавших стремление к беззаветной борьбе за все хорошее против всего плохого. Особенно если под последними подразумевалась наполненность денежными знаками собственных карманов — и наоборот, угроза этому приятному во всех отношениях результату. 
Нет, венесуэльские консерваторы, конечно, тоже не были ангелами-бессребрениками. Но, во всяком случае, большинство из них поминало, что повышение благосостояния государства в целом и хотя бы значительной части ее граждан напрямую связано с их собственным благополучием и сохранностью имущества и капиталов. Насмотрелись уже за предшествующие десятилетия на то, как противоборствующие стороны в худшем случае просто конфисковывали собственность своих противников (а то и просто недостаточно лояльных к себе нейтралов, — чем особенно прославился Боливар сотоварищи), — а в лучшем случае занимались откровенными грабительскими поборами «на святое дело». Не столь важно, на «восстановление власти испанского короля» — или «свободу американцам». 

Так что сидеть во властных креслах обанкротившейся страны лишь для того, чтобы успеть получить какой-то гешефт, а потом стать жертвой очередных «борцов за все хорошее» наличным политикам не хотелось. Как, впрочем, и Паэсу тоже, — который-то, ввиду своего колоссального авторитета у местных «ковбоев», мог особо и не опасаться скорого военного поражения с последующей «экспроприацией», — но все равно жить в стране, охваченной бунтами и откровенными мятежами ему тоже было как-то не комильфо.
Именно поэтому так называемые консерваторы и начали проводить вполне себе либеральные реформы — в духе этакого «квази-НЭПа с венесуэльской спецификой», начатого за 90 лет до НЭПа настоящего, советского. Так, в Венесуэле наконец-то была отменена «алькабала», — не зря рифмующаяся с не очень приятным словом «кабала». Потому как таким термином обозначался налог на любые продажи — в том числе на вторичном рынке, доходивший до 14 % от продажной цены! При этом его «тотальность» все же имела немало исключений, — используемых чиновниками и налоговиками для самой цветущей коррупции, ибо понятно, что там, где есть возможность назначения льгот — там же сразу появляется возможность и требования за них «откатов». 
Кроме того были открыты для внешней торговли свыше полутора десятков крупных и мелких портов, ликвидирована государственная монополия на торговлю табаком, одним из главных экспортных товаров страны, — и приняты многие другие подобные меры либерализации экономики. Давшие пусть и не мгновенный, — но заметный эффект уже к концу 30-х годов. Венесуэла мало того что расплатилась со своими долгами, но и накопила в казне несколько миллионов серебряных песо, по тем временам весьма неплохие деньги для государства с населением всего около миллиона человек.

***

Также, спустя пару десятилетий после того, как беззаветный борец с привилегиями католической церкви Боливар провозгласил курс на создание светского государства, политики, вырвавшие Венесуэлу из-под контроля этого, хм, «Освободителя», наконец-то нашли в себе мужество отменить и церковную «десятину». Еще один весьма немаленький налог на всех граждан без исключения, — которые предшествующие века если не являлись действительно верующими, то записывались в качестве таковых во избежание близкого и не самого приятного знакомства с инквизицией. Правда, получая вместо этого регулярные и тоже не самые приятные хлопоты с церковными и государственными «мытарями» по поводу сбора той самой «десятины», — но все равно сей вариант был более предпочтителен, чем тюрьмы и костер.
К слову сказать, отмена «десятины» в данном случае имела характер не только обычной «секуляризации церковного имущества» по образцу, например, проведенного в Российской империи при Екатерине Второй. Больше всего напоминающий принцип из басни о Волке и Ягненке — «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!». Куда больше венесуэльская секуляризация напоминала самый обычный штраф — за «ненадлежащее и нецелевое использование выделенных средств». В самом деле, на фоне практически полного отсутствия широкой государственной системы образования таковое находилось в ведении именно церкви — в виде церковно-приходских школ. В которых должен был иметься хотя бы один учитель — он же приходской священник.
Но тут вот какая закавыка. Конституция 1830 года была по своему очень демократичной, — куда больше таковой у Первой (откровенно олигархической) Венесуэльской республики. Так, избирательным правом обладали в уже полностью независимой Венесуэле граждане старше 21 года — при условии соответствия нескольким «цензам». Причем имущественный был ну очень либеральным — всего-то 50 песо дохода от имущества или 100 — от других занятий, кроме наемного домашнего слуги. Это ж не чудовищно запредельные для подавляющего большинства 10 тысяч песо (современные 180 тысяч долларов!) недвижимого имущества по законам 1811 года. 

Но при этом избиратель обязан был быть еще и грамотным! Однако даже элементарной грамотностью подавляющее большинство венесуэльцев похвастаться не могли, — так что в выборах могли принимать участие не больше 5 % населения! Так что о «качестве освоения средств церковной десятины» без слез говорить просто невозможно, — по-видимому, эти ну очень немаленькие средства шли на что угодно кроме просвещения верующих. А лишения этих средств как раз больше всего и походит на крупный, — но, увы, вполне заслуженный штраф организации, не справившейся в поставленной своими же иерархами (на словах, во всяком случае) задачей.
Отмена церковного налога не означала, конечно, что венесуэльская верхушка отныне провозглашала некий прям-таки «воинствующий атеизм» в духе первых лет Великой французской революции, — а рядовые патеры и даже епископы теперь должны были «ходить голыми и босыми». Все обстояло намного гуманнее — просто теперь «служители культа» становились в положение «лиц свободных профессий», таких как адвокаты, врачи, художники, артисты, музыканты и т.п., — жившие не за счет гарантированной «зарплаты», а получаемых за свой выполненный труд «гонораров». И понятно, что пока в Венесуэле оставались верующие католики (а вообще, Латинская Америка по этому показателю и сегодня является впереди всей остальной паствы Папы Римского) — благодаря добровольным пожертвованиям на венчания супругов, крещения младенцев, похороны покойников — духовенству не то что не грозила голодная смерть, — но сохранялись перспективы довольно-таки сытого существования. Тем более что католические священники, даже рядовые — по определению безбрачные, в отличие от православных, многочисленных членов семьи на их попечении нет. 
Разве что после отмены Каракасом прежней «лафы» для церковных бюджетов могли пострадать «транши» местных епархий на нужды далекого Ватикана — это да. Ну, так Паэс, явно вспомнив свое пастушеское прошлое, «сразу взял быка за рога», — успешно поставив вопрос перед Римом о «двойной инвеституре» как минимум высшего духовенства страны. То есть назначении кандидатур архиереев лишь по согласованию с местными властями. Реально же — скорее уж больше формального согласия Папы назначать того кандидата, которого захотят в Каракасе, и который будет поддерживать на месте интересы не столько далекого «верховного понтифика» — сколько венесуэльских элит. Ну, так это — тоже не атеизм, а вполне себе добропорядочный «иозефинизм», названный так по имени незаурядного австрийского императора 18 века Иосифа, как раз и проводившего такую церковную политику… 

***

Описанный выше экономический подъем и рост благосостояния успешно продолжался весь период президентства Паэса — с 1830 по 1834 год. И пока этот харизматический лидер крепко стоял «у кормила власти», прочие властолюбцы, прощенные им за мятеж времен его инаугурации, предпочитали за лучшее «сидеть тихо — и не отсвечивать». Увы, наконец-то наступившая хоть какая-то стабильность вновь едва не сменилась полноценной гражданской войной. Причиной тому стала Конституция Венесуэлы, — точнее, ее пункт, запрещавший наличному президенту занимать свою должность два срока подряд. Что делать — депутаты Конгресса вдоволь насмотрелись на бонапартистские замашки Боливара, который «спал и видел» себя «пожизненным президентом», пока что регулярно становясь официальным диктатором, — поэтому их просто-таки «трясло» от мысли даже о двухразовом сроке для своего главы государства, который легко мог превратиться в тот самый «пожизненный». 
Собственно говоря, захоти Хосе Паэс пойти «боливарианским путем», став «некоронованным королем» «Маленькой Венеции», — его бы в этом вряд ли остановила любая Конституция. Но в том-то и дело, что выходец из среды простых «ковбоев» не сильно любил верховную власть с ее интригами, необходимостью подчас принимать жесткие решения и прочие издержки. Он был прирожденным военным лидером — и просто вождем своих единомышленников. А «большая политика» — это поиск компромиссов и с «заклятыми друзьями», держащими «фигу в кармане», — и даже с откровенными врагами вроде братьев Монагас и другими потенциальными путчистами, что далеко не просто и приятно…
Так что вождь льянеро продлевать свой конституционный 4-летний срок внеконституционным путем не захотел, — спокойно уйдя в отставку. Правда, для сохранения стабильности государственной политики и для спокойствия беспокоящихся на этот счет из-за его ухода правящих элит предпринял кой-какие шаги по обеспечению «транзита власти» к рекомендованному им преемнику. Которым стал дивизионный генерал Карлос Сублетте — неплохой военачальник, неоднократно занимавший еще при Боливаре пост руководителя Генштаба, а после увольнения переметнувшегося к мятежникам Мариньо, ставшим военным министром при Паэсе. Как говорится, «звезд с неба не хватавший», — но отличавщийся достаточно редкой для тех времен порядочностью и верностью как данной присяге, так и своим соратникам и начальникам. 

***

Увы, вышеупомянутые элиты, видимо, были в этом вопросе недостаточно едины, — а может, часть из них всерьез уверовала, что трудные годы войн и мятежей уже позади. Что там оглядываться на таких «мастодонтов ушедшей эпохи», как Паэс и рекомендованный им преемник, — если можно начать «интересно жить, как в Соединенных штатах»? Демократичненько так, с регулярной (пусть и обычно поочередной, ввиду равной коррумпированности) сменой якобы «альтернативных» политических партий? В общем, президентом вместо Сублетте на выборах 1834 года стал Хосе Мария Варгас. Весьма образованный человек, сведущий в философии, химии и медицине, умеренный либерал, — но в качестве лидера страны совсем недавно получившей независимость благодаря группам воинственных «пассионариев» во главе с решительными генералами-каудильо, подходивший, мягко говоря, не очень. В чем довольно быстро этот ученый либерал и убедился, — когда летом 1835 года подняли голову недобитые мятежники четырехлетней давности. 
В принципе, те же, что и раньше — братья Монагас, Мориньо, несколько фигур чуть поновее. Разве что все эти персонажи перестали строить из себя «верных боливарианцев», поднимая на щит маниакально-маниловскую идею «восстановления Великой Колумбии», — а лучше образования «Соединенных Штатов Латинской Америки». Теперь они выступали за «реформы», — больше похожие на контрреформы предпринятых правительством Паэса мер. Вроде восстановления церковной десятины (надо ж было чем-то «обиженное» лишением сверхдоходов духовенство к себе привлечь?) — и … бо́льшую децентрализацию Венесуэлы! Видимо, по принципу «сгорел сарай — гори и хата!», раз не получилось реализовать суперобъединительную «идею фикс» Боливара, — значит, надо и Венесуэлу раздергать на почти независимые удельные княжества, чтоб тамошним «каудильо»-фюрерам никто править в свое удовольствие не мешал.
Так что 7 июля в Каракасе целых три генерала, Диего Ибара, Педро Брикено Мендес и Хусто Брикено, сумели поднять аж целый батальон президентской охраны — и арестовали-таки «не-всенародно (но непрямым голосованием) избранного президента Варгаса. В чем их поддержали гарнизоны стратегически важных городов Валенсии, Маракайбо, Пуэрто Кабельо. Генерал Мариньо поднял знамя мятежа в Гайяне, своей давней «вотчине», близ него развернулся вовсю недобитый в 1831 году такой же генерал-заговорщик Хосе Тадео Монагас. Кстати, это ж далеко не полный список только мятежных генералов того периода, — в который регулярная армия Венесуэлы составляла аж 2 683 человека, чуть больше полка более традиционных Вооруженных сил в истории человечества. Прям так и тянет вспомнить эпизод-мем из «Свадьбы в Малиновке», — когда главарь банды, он же «атаман Грициан Таврический», гордо сообщает своему папаше-«кулаку»: «Да у меня цельная дивизия в монастыре стоит!»

***

С другой стороны, еще выдающийся российский полководец Суворов призывал своих подчиненных «воевать не числом, — а умением». И очень скоро верность этого мудрого наставления блестяще подтвердил настоящий генерал, а не его жалкое подобие образца вышеописанных «генерал-амаманов» — Хосе Паэс. Которого горе-президент и номинальный «главком» армии по Конституции, Варгас, перед своим арестом и последующим изгнанием, надо отдать ему должное, успел официально назначить верховным главнокомандующим всеми Вооруженными силами страны. В духе жалобы непутевого сыночка, оставленного на хозяйстве: «Дорогой папочка, прошу тебя — вернись и наведи порядок, у меня не получается!» 
Указ этот, правда, признали далеко не все военные — немало из них уже предвкушали очередной «передел собственности врагов нации». Но большинство из них тут же встали под знамена своего былого лихого командира, — готовые выполнять все его приказы. Кстати, еще до формального вступления в должность главкома, противостоять Паэсу, примчавшегося в Каракас навести порядок во главе всего-то лишь полсотни всадников, желающих как-то не нашлось, — даже среди целого «батальона охраны президента», мятежные бойцы которого переквалифицировались из охранников Варгаса в его тюремщиков. Ибо эти «паркетные бойцы» более чем хорошо знали, чем им грозит близкое знакомство с пиками грозных «льянеро» — и их еще более грозного и обожаемого вожака, одержавшего победу в массе знаковых битв…
В общем, дальнейшая история чем-то все более стала напоминать известный, хоть и неоднозначный по смыслу анекдот о «трехдневных боях за избушку лесника». Как минимум по его концовке — «…а потом пришел лесник — и всех разогнал!» В роли такого «лесника» и выступил Паэс, — правда, для наведения порядка не только в столице, но и всей стране, в этот раз ему потребовалось значительно больше времени, чем всего три дня. Не обошлось даже без высадки морских десантов к охваченным мятежом приморским базам — вроде просто-таки злосчастного Пуэрто-Кабельо. В 1811 году ставшего благодаря халатности своего коменданта, тогда еще полковника Боливара, основной причиной капитуляции армии Первой республики в 1822 году — последним оплотом испанцев, взятым все тем же Паэсом, а спустя 13 лет опять сыгравшего важную, хоть и негативную роль в венесуэльской истории.

В этот раз не обошлось и без потерь — после подавления мятежа численность венесуэльской армии уменьшилась на добрую треть — до 1 800 с лишним солдат и офицеров. Конечно, не вся эта треть погибла — надо ж учитывать еще и мятежников в военных мундирах. Хотя, кстати, многих из них «добренький» Конгресс на радостях после победы не только амнистировал, — но даже и возвратил армейские звания и должности! Явно история с так и не оцененной амнистией 1831 года достойных парламентариев ничему не научила — и они решили дважды наступить на те же грабли. Чтобы в очередной раз реабилитированные путчисты в следующем десятилетии уже вообще разогнали этих политиканов…
Самое показательное, — что назначенный горе-президентом Хосе Варгасом главнокомандующий, несмотря на находившиеся в его распоряжении решающую военную силу и реальную власть, так и не предпринял шагов к ее юридической легализации. Хотя, думается, тот же Конгресс, напуганный путчистами, с радостью проголосовал бы хоть и за его «пожизненное президентство», а-ля заветная мечта Боливара — лишь бы не оказаться в большинстве своем в лучшем случае нищими изгнанниками, — а в худшем повиснуть на столичных фонарях. Вместо этого фактический лидер Венесуэлы, пытаясь по возможности сохранить конституционные принципы, создавал всевозможные «временные Советы» во главе с «временными президентами», — а при первой же возможности вернул к власти откровенного «аутсайдера» Варгаса. Который, впрочем, достаточно быстро после этого сам понял, что для того, чтобы не просто стать, но и оставаться президентом в такой стране, как Венесуэла, нужны не только бумажные бюллетени для голосования, — но еще и, хм, «стальные яйца». Которыми сей образованный профессор-либерал, увы, не обладал от слова совсем.
Ввиду этого Хосе Паэсу пришлось повременить с желанием побыстрее вновь отправиться на любимое ранчо проводить привычную для вольного льянеро (хоть, конечно, и побогаче большинства своих соратников) жизнь. Но вместо этого почти два года «держать руку на пульсе» страны, — выполняя обязанности главнокомандующего и «теневого лидера» вместо должного заниматься этим по Конституции Варгаса и ряда его «врио»-зицпредседателей. 

«В отпуск» ему удалось уйти только в марте 1837 года, — когда в Венесуэлу наконец смог прибыть его давний соратник и выдвиженец на пост президента в кампании 1834 года Карлос Сублетте — из далекой Испании, где он работал послом. Лишь после этого, передав другу реальную власть после добровольной отставки Варгаса, реальный лидер страны вновь удалился на покой. Хоть и не очень надолго — настоящие президенты, как и разведчики, бывшими не бывают. Но об этом — уже в следующих частях нашего цикла… 

​