Как венесуэльцы свергли диктатуру — и ввергли страну в новую «Смуту»

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ

Как уже говорилось в предыдущей части, с 1848 года в Венесуэле стала фактическая династия братьев-генералов Монагас, — получившая в местной историографии наименование «Монагато». Сей «тандем» позволял генеральской семейке поочередно избираться на президентский пост, — формально не нарушая «букву» Конституции 1830 года, запрещавшую занимать эту должность два срока подряд...

А конкурентов эти братцы не боялись — поскольку оные были благополучно ими «зачищены» еще в начале их диктатуры в ходе кровавого разгона Конгресса с убийством нескольких депутатов и последующих репрессий. Хотя, к слову сказать, фактические новоиспеченные монархи совсем уж «зверьми» старались не казаться, — периодически «бросая кость» недовольным их диктатурой. Как, например, в марте 1854 года, когда в бытность президентом младшего Монагаса, Хосе Грегорио, в стране наконец было отменено рабство, — упорно отменяемое, да все так и продолжавшее успешно существовать еще со времен Симона Боливара. А вообще, династии «Монагато» помимо прочего удалось почти невозможное — объединить прежде непримиримо враждовавших между собой консерваторов-централистов и либералов-федералистов — на почве борьбы против своей диктатуры. Ведь с точки зрения первых братья-генералы были просто диктаторами и клятвопреступниками — к власти они пришли лишь благодаря поддержке «старых консерваторов» во главе с экс-президентом Паэсом, потом их предав. А с точки зрения вторых — такими же «централистами», как тот же Паэс с соратниками, — только намного хуже, поскольку в отличие от последних абсолютно не заморачивались каким-либо пиететом к наличной Конституции и ее гарантиям. Ну, кроме чисто формального согласия не занимать президентское кресло бессрочно, — обходя запрет с помощью его попеременного занятия в рамках «братского подряда».
До поры до времени Монагасам удавалось эффективно купировать растущее сопротивление объединившейся против них оппозиции, — используя «административный ресурс» на выборах. А также — жесткую кадровую политику, в рамках которой на сколь-нибудь важные должности назначались если не кровные родственники, то проверенные члены собственного «клана». Но все же заполнить вакансии абсолютно надежными и проверенными людьми было сложновато — тем более что для более надежного управления регионами требовалось делиться властью и с местными региональными элитами. Между тем «давление в котле» все нарастало…

***

К концу «эпохи Монагато» ситуация для правящей «диархии» усугубилась сочетанием сразу нескольких факторов. Первый: универсальный — элементарная усталость и растущее раздражение среди все более широких слоев населения одними и теми же лицами во власти — притом что лучше этим слоям от их правления особо не становилось. Вторым, уже более специфичным фактором стал разразившийся в 1857 году первый в мире глобальный экономический кризис. В развитии которого, кстати, косвенное участие приняла и Россия, — так сказать, косвенно отомстив «благословенной Европе» за позор проигранной англо-франко-турецкой коалиции Крымской войны — и унизительный Парижский мирный договор. Причем чисто экономическими методами, с подачи самих же победителей, — после войны вновь допустивших дешевое российское зерно на свои рынки. Что тут же снизило закупки и, соответственно, спрос на зерно американское, — а это, в свою очередь, привело к кризису перепроизводства и неплатежей в США, рикошетом ударившему по финансовой стабильности во всей Европе. Между тем доходы экономики Венесуэлы на 80 % формировались за счет экспорта в Европу и США. Так что падение производства, банкротства банков, массовая безработица там ну никак не могла благотворно повлиять на доходы венесуэльских экспортеров и общую экономическую ситуацию.
Третьим же критическим фактором стало, как выяснилось уже очень скоро, фатальное решение президента Хосе Тадео Монагаса принять в 1857 году новую (уже пятую по счету!) Конституцию. Кстати, всего их в Венесуэле на сегодняшний день насчитывается аж 26 — в среднем, одна на каждые 8 лет, продолжительность всего-то пары президентских сроков. Хотя, например, четвертая Конституция (собственно, первая в качестве таковой для действительно независимого государства, сумевшего эту независимость отстоять), 1830 года, смогла просуществовать почти 3 десятилетия.

Что именно заставило старшего братца из династии «Монагато» инициировать новый конституционный процесс — сказать сложно. Свой пост, после повторного занятия в 1855 году, он занимал всего 2 года — мог бы еще два года «царствовать» без проблем, а затем вновь передать власть, как и в 1851 году, «брату-2», Хосе Грегорио. Тем более что этот «брат-2» был на 10 с лишним лет его моложе. Но то ли уже между этими родными братьями «пробежала черная кошка» из-за каких то разногласий, — то ли «брату-1» надоело быть «царицею земною», уходя в формальную отставку каждые 4 года, и захотелось стать «царицею морскою», бессменно правящей Венесуэлой. Да и просто стала раздражать необходимость слишком частых (ну да, каждые ж 4 года!) выборов, пусть и чисто формальных — по новым законам полномочия президента продолжались уже 6 лет. И стартовали «с чистого листа» после принятия очередной редакции Конституции — так что их инициатор мог вполне законно занимать свой фактический «трон» целых 8 лет подряд — прежде чем получать на декоративных выборах его фактически пожизненное продление.
Так или иначе, но Хосе Тадео Монагас протащил-таки новый Основной Закон, — что как раз и стало «последней каплей», переполнившей чашу терпения фактически объединившейся оппозиции. Все-таки сама идея «пожизненного президентства» со времен Боливара была как запредельно желанной для его соискателей (начиная с самого Симона Хосе Антонио де ла Сантисима Тринидад и прочая) — так и столь же запредельно ненавистной для большинства венесуэльских элит, отнюдь не желавших сменять власть далекого испанского короля — на диктатуру новоиспеченно-доморощенного «демократического монарха». В силу чего процесс возвращения обнаглевшей до невозможности «царицы земной» (то бишь монархо-президента венесуэльского) к заслуженному «разбитому корыту» стал уже лишь делом времени, а не принципа. 
Даже расстановка едва ли не всех ключевых кадров в стране по принципу личной преданности не помогла. Перефразируя бессмертный «папановский» афоризм из «Бриллиантовой руки»: «Как говорит наш дорогой шеф, нет такого мужа, который хоть на час бы не мечтал стал холостяком!» — не так уж сложно найти такого «верного соратника», который не мечтал бы сам занять место своего шефа. Вон, в России, во время Февральской революции довольно-таки близкие августейшие родичи Николая Последнего, рулившие его гвардией, пресловутые Великие Князья «кирилловичи» не стеснялись дефилировать с революционными красными бантами — в надежде самим пробиться на вершину власти. А в Венесуэле ведь далеко не все высшие чиновники были членами семьи Монагасов… 

***

Принято считать, что человеком, свергшим династию Монагато, стал Хулиан Кастро Контрерас. Собственно, его имя звучит, как «Хулиан» лишь на испанском языке — в большинстве других европейских, на основе латыни, его бы называли Юлианом, как популярного советского писателя Семенова, литературного «отца» знаменитого «Штирлица». Интересно заметить, что данного «Кастро, но не Фиделя» отличал помимо прочего еще и не очень преклонный, как для многих венесуэльских политиков, возраст — всего-то 48 лет к началу инициированного им переворота. В то время как, например, его свергнутому шефу, президенту Монагасу, было уже 74! 
Причем сеньор Хосе Тадео отнюдь не был каким-то исключением — уже не раз упоминавшийся его тезка, экс-президент Хосе Паэс, был всего на 6 лет его моложе. А например, достаточно известный генерал, ровесник Паэса, участник войны за независимость и многих последующих гражданских, чье имя увековечено в наименовании одного из муниципалитетов, Хуан Антонио Сотильо, наверное, побил все рекорды долгожительства, оставаясь активно действующим полководцем вплоть до своей смерти в 1878 году — то есть в 88 лет! Наличная американская геронтократия в лице ее последних президентов, что называется, «нервно курит в сторонке» — особенно с учетом того, что венесуэльские «долгожители» не имели доступа к «последним пискам» самой дорогой в мире американской медицины.

Тем не менее, хотя боевой опыт сеньора Хулиана Кастро и уступал его «старшим товарищам» (да и «заклятым друзьям» тоже) — опыта всевозможных «путче-революций» ему было не занимать. Еще с 25 лет, когда он, в бытность капитаном, принимал участие в свержении законно избранного президента (кстати, — вполне себе рафинированного либерала) Хосе Варгаса — в интересах вроде бы тоже записавшихся в либералы братьев Монагас и «примкнувшего к ним» экс-военного министра Сантьяго Мориньо. Глава клана Монагато оказанные ему услуги не забыл, — назначив в конце концов в 1856 г. произведенного в генералы Кастро губернатором провинции Карабобо. Но, как это нередко случается, те, кто хотя бы раз изменил данной присяге, после этого относятся к оной, хм, очень «творчески». Вот и новоиспеченный «карабобский» губернатор уже 15 марта 1858 года поднял против президент-диктатора мятеж, — пардон, революцию, заодно отменив протащенную тем Конституцию 1857 года.
С другой стороны, считать Кастро неким «харизматическим лидером восстания», наверное, тоже будет некоторым перебором. В конце концов, штат Карабобо был хоть и достаточно крупным и многолюдным, — но всего лишь одним из двух десятков наличных тогда венесуэльских провинций. И ограничься протесты только его территорией — столь опытный и решительный политик и военный, как Хосе Тадео Монагас однозначно если бы не сразу подавил очаг сопротивления его власти, — то как минимум локализовал бы его перед тем, как ликвидировать, стянув под свое командование войска из лояльных регионов. Подобно тому, как десятью годами раньше подавил сопротивление «старых консерваторов» во главе с Паэсом. Однако вместо этого уже спустя 3 дня Монагас предпочел за лучшее выполнить условия ультиматума восставших, — уйдя в отставку. Притом что еще накануне его власть казалась абсолютной и незыблемой, — на деле рухнув едва ли не в одночасье от едва ли не «крошечного камушка». Похоже, что диктатор своим сверхнахальным введением фактического «пожизненного президентства» действительно настроил против себя едва ли не всех, — включая даже и недавних сторонников. Как модно нынче писать, «стал слишком токсичной фигурой». Оттого и оказался у вышеупомянутого фигурального «разбитого корыта». Пусть пока еще и не навсегда, — но о его «третьем пришествии» чуть позже. 

***

Судя по всему, упомянутый фактор — слишком уж широкой базы противников «Монагато» сыграл и с ними, и со всей страной злую шутку. Формально-то новым (пусть и «временным») президентом стал «герой битвы за свободу» Хулиан Кастро. Вот только вместе с должностью предшественника он не получил и «львиной» доли его влиятельности. В лице и авторитета заслуженного генерала, героя не мелких путчей, а войны за независимость, и широкой «сети» его сторонников по всей стране, и просто опыта и готовности к деятельности политиком общегосударственного, а не провинциального масштаба.
В силу этого больше всего сеньор Кастро стал напоминать не своего знаменитого однофамильца с «Острова Свободы», смогшего не просто построить там (пусть и с советской помощью) уникальную модель социализма с латиноамериканской спецификой, но и защитить ее от «звездно-полосатой» агрессии, — а некое подобие «министра-председателя» Керенского. Причем отнюдь не только по признаку своего официального «временного» статуса. Просто Александр Федорыч во главе своего «Временного правительства», по меткому выражению Ленина, «имел власть, — но не силу». В то время как реальную «силу, но не власть» имели Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Понятно, что последних в Венесуэле середины 19 века быть не могло — вместо этого их роль играли, хм, «советы» не обязательно официальные: всевозможных влиятельных группировок федерального и местного уровня. Которые, в общем, «играли первую скрипку» в государственной политике, — оставляя номинальному президенту все больше лишь декоративную роль.
Об этом говорят даже первоочередные шаги нового главы государства — по принятию новой Конституции взамен откровенно диктаторского ее варианта от господ Монагасов. Процесс этот решено было поручить не Национальному Конгрессу, регулярному высшему законодательному органу, — а Конституционной ассамблее (или как ее еще называют — «съезду»). По сути, местному варианту Учредительного Собрания, которое как раз и пытался созвать Керенский, дабы получить для своей власти мандат от структуры с реальной легитимностью, а не Государственной Думы, созванной еще при царе, — да вскоре тем же Керенским и официально распущенной. 
Однако очень примечателен следующий факт — вроде бы суперлегитимное собрание народных представителей было собрано в июле 1858 года не в официальной столице, Каракасе, — но в пусть и тоже немаленьком, но отнюдь не столичном городе Валенсия! То есть вроде бы пусть и временный, но формально полномочный глава государства этим выбором как бы расписывался в своем фактическом бессилии надежно контролировать столицу этого государства — и бесперебойную работу там новособранного органа народного представительства!

***

Собственно, уже на основании этого момента, больше напоминающего трагикомический анекдот, можно сделать вполне обоснованные выводы относительно реальной «значимости» принимаемых этим «Учредительным собранием» решений — тем более в виде новой Конституции. Да, в общем, и репрезентативность этого собрания вызывала очень много вопросов — и не только с точки зрения современных электоральных подходов. Хотя, кстати, как раз на этом форуме венесуэльцы впервые в своей независимой истории получили — ну, почти всеобщее, как по тем временам — избирательное право. Без допуска к выборам представительниц «прекрасного пола», правда (ну так сие было тогда характерным для всех стран с парламентами без исключения), запретом на голосование для судимых, — но как минимум с убиранием прежде имевшегося вопиющего «имущественного» и «образовательного» ценза. Из-за наличия которых ранее на избирательные участки могли приходить от силы процентов 5 наличного населения. 
Только ведь выборы в саму эту Конституционную Ассамблею проводились еще по старым нормам! То есть выбирал туда делегатов лишь один гражданин страны из двадцати. Стоит ли тогда удивляться тому, что условные «остальные 19» не испытывали особого пиетета к тому, «что решили там какие-то богатенькие умники»? Особенно если такие настроения умело подогревались теми или иными группами влияния, недовольными частью статей новой Конституции?
К тому же последняя действительно получилась слишком уж, хм, «демократической». В том смысле, что в нее были заложены многие плохо согласованные друг с другом принципы и положения. С одной стороны — строгого унитарного устройства страны, в рамках прежде доминировавшей «централистской модели». С другой — впервые в истории губернаторы отдельных провинций должны были не назначаться в столице, как раньше, — а избираться местным населением. Ну, точнее, если быть честными — местными «элитными группировками» — понятное дело, проводя политику в интересах прежде всего этих же групп. Имея право создавать и возглавлять местные силовые (полицейские) структуры, собирать местные налоги, осуществлять другие меры в рамках данных им полномочий. 
Но при этом такие губернаторы считались и общегосударственными чиновниками — должными выполнять и решения центрального правительства. Которое, правда, не имело в наличии никаких реальных силовых структур, «заточенных» под внутренние проблемы, вроде Национальной гвардии — для принуждения этих «независимо-зависимых» топ-чиновников в случае их непокорности. Кроме армии, конечно, — но у нее ведь другие задачи, защиты страны от «внешнего врага». Да и ее малочисленность в сравнении с региональными «милициями» тоже играла немаловажную роль… Впрочем, несмотря на вышеперечисленные (далеко не все!) противоречия и откровенную «беззубость», Конституция 1858 года все же была принята — и вступила в законную силу. Равно как и Хулиан Кастро, — получивший на ее основе статус уже полноценного президента. 

Увы, все также, как и раньше, в силу отсутствия реального консенсуса среди хотя бы большинства населения и элит лишенный возможности реально осуществлять действительно сильную власть. Соответственно, Венесуэла стала чем-то напоминать «Воронью слободку» из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова, «просто обреченную загореться» после того, как все ее обитатели застраховали свое жилье и имущество. Но о том, как в стране началась самая кровопролитная за всю историю гражданская война — уже в следующей части нашего цикла.